Мусульманская медицина Лекция третья


Арабская народная медицина — Переводчики с арабского на латынь — Врачебная практика в эпоху Крестовых походов — Занимательные истории об исцелении в арабской и персидской литературе — Психотерапия — Любовь и меланхолия — Медицинские работы на персидском языке — привнесение европейской медицины в мусульманский мир

Прежде чем приступить к дальнейшему изложению предмета, было бы, возможно, неплохо ненадолго вернуться к основным моментам, которые я попытался обозначить в двух лекциях, которые мне выпала честь читать вам в прошлом году. Я обратил внимание на то, что термин «арабская медицина» (по отношению к которой более предпочтителен был бы термин «мусульманская медицина») можно оправдать лишь в том случае, если мы принимаем во внимание язык, служащий в качестве средства распространения этой науки, и условия, в которых она развивалась; что эта наука представляла собой синтез различных более древних систем, главным образом, греческой, и, в меньшей степени, индийской и древнеперсидской, с добавлением других экзотических систем, установить которые сложнее; и что медицина у жителей Аравии во время пришествия Пророка, т. е. в начале VII в. н. э., была самого примитивного типа. Касательно этого вопроса я обращался к наблюдениям доктора Цвемера, приведенным в его книге «Аравия, колыбель Ислама», и теперь должен сослаться на очень интересную небольшую книгу египетского доктора ‘Абд ар-Рахмана Эфенди Исма’йла, опубликованную в Каире в 1892 или 1893 г. на арабском языке, — книгу по народной медицине и врачебным суевериям среди своих соплеменников, особенно среди женщин. Эта система, если можно так сказать, называется тибб ар-рукка, что по значению приблизительно эквивалентно «бабьему врачеванию», и подвергается жесткому разоблачению и осуждению со стороны автора, который расценивает продолжение ее существования в наши дни в такой стране, как Египет, находящейся, по общему мнению, в соприкосновении с современной образованностью, как некую скверну.

В развитии арабской медицины в более широком смысле, т. е. в адаптации древнегреческой медицины к общей системе цивилизации и науки, эклектически созданной мусульманскими учеными и мыслителями во время «Золотого века» Багдадского халифата, а именно начиная с середины VII в., я выделил два периода:

1) время, когда на арабский язык переводили шедевры греческой медицинской литературы, которой было суждено создать основу для дальнейших исследований;

2) время, когда говорящие или, по крайней мере, пишущие по-арабски врачи (среди которых было множество иудеев, христианам, сабеев и даже потомков зороастрийцев), пересматривая и преобразовывая данный материал в свете собственного опыта, создавали более или менее самостоятельные труды.

Из числа таких авторов я отметил четырех самых видных, живших и писавших между 850 и 1036 г. н. э. (в 1036 г. н. э. умер Абу ‘Алй ибн Сйна, известный на Западе как Авиценна); а трое других— это ‘Алй ибн Раббан, написавший «Рай мудрости» для халифа ал-Мутаваккила в 850 г. н. э.; Абу Бакр Мухаммад ибн Закариййа ар- Разй, известный в средневековой Европе как Разес; ‘Алй ибн ал-‘Аббас аль-Маджусй, которого в средневековом латино-варварском мире называли Хали Аббас.

Я кратко рассмотрел четыре главных труда этих великих врачей, а именно: «Рай мудрости» (по причине своей исключительной редкости до сих пор остававшийся без внимания за пределами арабских каталогов Британского музея Берлина) ; Хавй («Всеобъемлющая книга по медицине») ; Камил ас-Сина ‘Am, или Liber Regius («Царская книга»); Канун («Канон врачебной науки») Авиценны. Далее я выразил свое согласие с точкой зрения, выдвинутой Нойбурге- ром, Пагелем и другими историками медицины, согласно которой несмотря на большую известность, которую снискал Авиценна, Рази — благодаря своим врачебным наблюдениям (некоторые из них сохранились в рукописном сборнике Хавй в Бодлеанской библиотеке) — заслуживает самого почетного места среди этой четверки и, возможно, среди всех врачей, которых дал Ислам за 13 веков своего существования. К этому труду и трудам трех других только что упомянутых врачей я охотно вернусь, если позволит ограниченное время, которое имеется в моем распоряжении, однако другие вопросы, связанные с историей медицины, медицинской литературой и ее положением в мусульманском мире, требуют первоочередного внимания, чтобы можно было в целом рассмотреть данную область, прежде чем вдаваться в подробности.

Уже было сказано, что мусульмане, скорее, добросовестно сохранили и развили древнегреческое знание, нежели создали новую систему с нуля. Уитингтон в замечательной небольшой книге «История медицины»[15] так хорошо преподносит суть дела, что я не могу придумать ничего лучшего, чем процитировать его слова. «За демонстрацией физической мощи, — пишет он, дав описание поразительным арабским завоеваниям в VII в., — последовала не менее поразительная интеллектуальная деятельность. Византийский император был поражен, узнав, что право сбора и приобретения греческих рукописей было среди условий, продиктованных победителем — чужестранцем, и что иллюстрированная копия Диоскорида являлась самым желанным подарком, который он мог предложить дружественному вождю. Константино­польских философов изумлял внешний вид мусульманских авторов», которых они с неохотным восхищением называли «учеными варварами»; менее же цивилизованные христиане позднее будут считать мудрость сарацин чем-то сверхъестественным. Именно этот народ перенял из рук малосильных наследников Галена и Гиппократа гаснущий факел греческой медицины; он… не дал его пламени погаснуть и спустя пять столетий возвратил этот факел, светящий ярче, чем прежде».

Впрочем, «пять столетий» — преувеличение, поскольку, когда еще Авиценна был во цвете лет, в Северной Африке, вероятно, в Тунисе, родился необычный человек; о его биографии известно мало, однако ему было предначертано стать известным под именем Константина Африканского. Он первым открыл Западной Европе знания арабов посредством латинского языка. Он относился к представителям прославленной медицинской школы Са- лерно — СжкаБ ШрросгаИса — и умер в Монтекассино, сделав очень многое на литературном поприще, в 1087 г. — ровно за 100 лет до смерти еще более известного ученого-востоковеда и переводчика, Жерара Кремонского. Двум этим ученым мужам и еврейскому врачу Фараджу ибн Салиму (Фарарий, или Фарагут), завершившему перевод «Всеобъемлющей книги» ар-Разй в 1279 г., средневековая Европа обязана знакомством с арабской медициной.

Обмен идеями между Западом и Востоком, однако, осуществлялся не только через литературные источники. Сколь бы ожесточенными ни были настроения обеих сторон в связи с Крестовыми походами, мирные взаимоотношения в большом количестве имели место в перерывах между битвами крестоносцев с их противниками — сарацинами.

Среди многих хроник до нас дошли и благодаря М. Хартвигу Деренбургу (М. Hartwig Derenbourg) стали доступными в арабском оригинале, сопровожденном французским переводом, содержательные воспоминания сарацинского эмира по имени Усама ибн Мункиз, который жил в XII в. в Сирии и провел большую часть своей жизни в борьбе против франков. Он родился в 1095 г., в том самом году, когда крестоносцы захватили Антио- хию и Иерусалим, и умер в 1188 г. Отношения с франками установились главным образом как раз во время временного затишья между 1140 и 1143 г. В своих непоследовательных, но занимательных воспоминаниях Мункиз сообщает о многих их обычаях и особенностях, казавшихся ему любопытными или забавными, и наряду с другими моментами рассказывает несколько курьезных историй об их врачебной деятельности. По просьбе франкского смотрителя дворца Мунайтиры в Ливане дядя Усамы отправил своего врача-араба по имени Сабит для лечения некоторых находившихся там больных. Через 10 дней Сабит возвратился. Его встретили поздравлениями по поводу того, что он столь скоро излечил своих пациентов. Однако же причин для поздравления, как он пояснил, не было. По прибытии ему представили двух больных — мужчину, страдающего от нарыва на ноге, и женщину, больную чахоткой. Он принялся за их лечение, назначив мужчине примочки, а женщине — соответственное питание и лекарства. Состояние пациентов было удовлетворительным, и тут вмешался франкский врач и, объявив проводимое лечение бесполезным, обратился к пациенту — мужчине и спросил, предпочтет тот умереть с обеими ногами или продолжить жить с одной. Пациент предпочел выбрать последнее; сразу после этого франкский врач подозвал крепкого воина с топором и велел отрубить больному ногу одним ударом. С первого удара у воина не получилось, а на втором костный мозг был выбит из кости, и пациент почти сразу скончался.

Затем франкский врач переключил свое внимание на женщину и, после того как обследовал ее, заявил, что она одержима дьяволом, который вселился в ее голову. Он приказал ее обрить и вернуться к обычному питанию, которого придерживаются ее соплеменники, — чеснок и масло; когда ее состояние ухудшилось, лекарь сделал глубокий надрез на голове женщины, извлек часть черепной кости и втер в рану соль, после чего женщина также скончалась. «После этого, — подвел итоги Сабит, — я спросил, требуются ли еще мои услуги, и, получив отрицательный ответ, вернулся домой, узнав о врачебных приемах, прежде мне незнакомых».

Усама описывает еще один курьезный случай, по со­общению Гильома де Бюре[16] (Guillaume de Bures), с кем он проделал путь из Акко в Тверию. «В местности нашей, — сказал Гильом, — жил один бесстрашный рыцарь, который слег с недугом и был при смерти. В качестве последней надежды мы обратились к очень высокому христианскому священнику и доверили ему больного со словами: «Иди с нами и обследуй такого-то рыцаря». Он согласился и отправился вместе с нами. Мы полагали, что ему стоит лишь приложить ладони, чтобы излечить больного. Как только священник увидел пациента, он сказал: » Принесите мне воск». Мы принесли воск. Священник размял его, вылепил две затычки и затолкал их в ноздри больного, после чего тот испустил дух. «Он умер!» — воскликнули мы. «Да, — ответил священник. — Он страдал, и я закупорил ему ноздри, чтобы он умер и упокоился с миром!»»

Арабам того времени, как мы можем догадаться, франкская медицина казалась в высшей степени бесчеловечной и примитивной по сравнению с их собственной. И не удивительно, что когда сам Усама простудился, вдобавок к суровым условиям в Шайзаре, он предпочел услуги арабского врача, шейха Абу-л-Вафа Тамйма, услугам врача франкского. Однако, отдавая должное франкам, Усама повествует о двух случаях проведения успешного лечения их врачами.

Первый относится к казначею графа Фулька Анжуйского, некоему Бернару, которого Усама описывает как «одного из самых ненавистных из числа франков и подлейшего среди них», чьей смерти он искренне желал2; а второй — к золотушному ребенку одного арабского ремесленника по имени Абу-л-Фатх. Первый больной страдал от травмы ноги, полученной от удара коня. Четырнадцать сделанных надрезов не заживали, тогда франкский врач, к которому в конце концов обратились, удалил все мази и бинты, наложенные на раны, и пропитал их очень крепким уксусом. В результате лечения раны зажили и больной, цитируя выражение Усамы, «излечился и предстал словно дьявол», или, как бы мы сказали, готовым к новым злодеяниям. Золотушного мальчика взял в Антиохию его отец, который там трудился. Ребенка пожалел один повстречавшийся франк. «Поклянись своей верой, — сказал он отцу мальчика, — что, коль передам тебе лекарство для излечения его, не возьмешь денежного вознаграждения ни с одной души, которую, может статься, будешь им врачевать. И сообщу тебе рецепт». Отец дал требуемое заверение и получил указания взять нетолченой соды, разогреть ее, смешать с оливковым маслом и крепким уксусом, нанести смесь на зобные язвы на шее ребенка; затем следует нанесение того, что Усама называет «жженый свинец», смешанного с маслом или жиром. Мальчик, как сообщается, выздоровел, а то же самое лекарство в дальнейшем успешно применялось в других случаях.

Рассмотренными историями не исчерпываются меди­цинские сведения в этих интересных воспоминаниях. Жил один довольно известный арабский врач-христианин по имени Ибн Бутлан, умерший в 1063 г. и написавший мно­жество трудов по медицине (перечисленных Леклерком и Брокельманном), самый известный из которых — Таквйм ас-Сихха («Укрепление здоровья»). Латинский перевод, озаглавленный Таешт БапИаИБ, был издан в Страсбурге в 1531 или 1532 г. В период своих обширных путешествий Ибн Бутлан одно время ухаживал за прадедом Усамы в Шайзаре. Наш автор приводит некоторые истории с его участием, все еще ходившие в семье, когда он (Усама) был юн. Одна из них — о человеке, страдавшем от водянки, чей случай Ибн Бутлан посчитал безнадежным и которого позднее встретил совершенно излечившимся от болезни. В ответ на расспросы о способе лечения, оказавшемся столь успешным, человек рассказал, что никто ничего не пытался сделать, чтобы облегчить его страдания, кроме престарелой матери, ежедневно дававшей ему кусок хлеба, вымоченный в уксусе, который она брала из кувшина. Ибн Бутлан попросил посмотреть кувшин, слил из него остатки уксуса и обнаружил на дне двух гадюк, упавших туда ранее, отчасти размочившихся или разложившихся. «Сын мой! — воскликнул он. — Только Бог, милостивый и всемогущий, смог исцелить тебя настоем из гадюк и уксуса!».

В другой раз к Ибн Бутлану в операционную в Алеппо пришел человек, жалуясь на хрипоту и полную потерю голоса. На вопрос о своей профессии тот ответил, что за­нимается просеиванием земли. Ибн Бутлан дал ему выпить полпинты крепкого уксуса, вскоре после чего того потянуло рвать, и с уксусом он изверг много грязи. Вскоре к нему вернулся голос. Ибн Бутлан сказал своему сыну и ученикам, которые были рядом: «Не врачуйте никого этим лекарством, не то убьете больного. У этого же человека от просеивания в глотке собралась пыль, и только уксус смог бы ее вывести».

Я уже обращал внимание на то, каким широким был интерес к медицинским вопросам в средневековом му­сульманском мире. Очень популярную область литературы, как на арабском, так и на персидском языке, составляли сборники необыкновенных и причудливых историй, называемые Навадир. В них исторические или псевдо­исторические рассказы сгруппированы под соответствую­щими заголовками. В таких книгах медицине и врачам часто отводится отдельный раздел. Таким образом, данный материал, хотя до сих пор и не привлекавший особенного внимания, кажется мне заслуживающим рассмотрения.

Одна из ранних арабских книг такого рода— труд, названный Ал-Фарадж ба ‘д аш-Шидда («Радость после печали», или, возможно, лучше перевести название как «Облегчение после муки»). Данный труд написал Кадй Абу ‘Алй ат-Танухи, который родился в 939 и умер в 994 г. Книга была издана в Каире в 1903-1904 гг. в 2 томах. Она состоит из 14 глав. В 10 главе речь идет о примечательных случаях, в этой главе содержится 15 историй; некоторые из них тривиальны либо вызывают отвращение, другие же представляют значительный интерес. Две истории, которые я отмечу первыми, связаны с великим врачом Абу Бакром Мухаммадом ибн Закариййей ар-Разй (Разесом), о котором я рассказывал в прошлом году во второй лекции и которому наш автор (Усама) приходился почти современником.

Первая из этих историй — об одном молодом человеке из Багдада, который пришел к Разесу с жалобой на кровавую рвоту. Тщательное обследование не помогло установить причину заболевания и истолковать симптом. Больной отчаялся, полагая, что если не удалось Разесу, то и никому иному не справиться. Разес, тронутый страданием и верой в него больного, продолжил внимательно расспрашивать о том, какую воду он пил во время путешествия, и выяснил, что иногда ее черпали из застойных прудов. «Когда я завтра приду, — сказал Разес больному, — буду лечить и не оставлю тебя до тех пор, пока ты не выздоровеешь, при условии, что ты прикажешь своим слугам повиноваться мне во всех распоряжениях относительно тебя». Пациент дал требуемые обещания, а Разес вернулся на следующий день с двумя сосудами, наполненными сорными водорослями, которые по-арабски называются тухлуб, а по-персидски — Джама-йи-гук («лягушачья шкура»), или пашм-и-вазаг [20](«лягушачья шерсть»), и заставил больного глотать их. Проглотив довольно много, больной заявил, что не в силах больше делать это. Тогда Разес приказал его слугам прижать его спиной к земле и открыть ему рот, куда Разес продолжал запихивать все больше тошнотворной субстанции, пока не началась сильная рвота. При анализе рвотной массы нашли пиявку, которая была причиной болезни и по удалении которой здоровье пациента восстановилось. Этот же самый случай встречается в персидском сборнике курьезных историй, составленном ‘Авфй, на котором я вкратце остановлюсь.

Там добавлено, что проглоченная вместе с питьевой водой пиявка присосалась к стенке желудка больного и находилась там до тех пор, пока не оказалась вынужденной перебраться в более свойственную ей среду — сорные водоросли.

В очередной истории рассказывается, как Разес описывает случай с мальчиком, больным водянкой. Его отец обратился к Разесу в Бистаме, в Северо-Восточной Персии, когда он возвращался после прославленного излечения амйра Хурасана, для которого он написал труд Liber Almansoris («Книга ал-Мансури»). Разес заявил, что случай безнадежен, и сказал отцу, чтобы тот позволил сыну есть и пить все, что тот пожелает. Год спустя Разес вернулся в этот город и, к великому своему изумлению, узнал, что здоровье мальчика полностью восстановилось. На вопрос, как это произошло, ему ответили, что мальчик, потеряв надежду на восстановление здоровья и нормальной жизнедеятельности и желая положить конец своему существованию, однажды увидел, как огромная змея подползла к чаше с мадйрой (нечто наподобие бульона, приготовляемого с кислым молоком), стоявшей на земле, отпила немного и затем изрыгнула обратно в отвар, который вскоре изменил цвет. Намереваясь покончить с собой с помощью этой ядовитой смеси, он выпил большую часть, после чего впал в глубокий сон, от которого очнулся весь в поту. После обильного испражнения мальчик обнаружил, что избавился от водянки и к нему вернулся аппетит.

Третья история, похожая на предыдущую, рассказанная человеком по имени Абу ‘Алй ‘Умар ибн Йахйа ал-‘Алавй[23], касается одного страдающего водянкой паломника из Куфы, которого вместе с верблюдом похитили арабские мародеры. Однажды похитители вошли в хижину, где лежал паломник. Они принесли пойманных змей, которых начали жарить и есть, отрубив им головы и хвосты. Похищенный, в надежде на то что такая непривычная пища отравит его, выпросил немного и съел. После проявления точно таких же симптомов, как и у больного в предыдущей истории, он также обнаружил, что излечился от болезни.

Четвертая история — о мальчике, страдающем от сильных болей и расстройства желудка. Не могли выявить причину и назначить лечение, несмотря на то что его обследовали многие врачи Ахваза (Юго-Западная Персия) — известного города, расположенного неподалеку от некогда выдающейся медицинской школы Джундй-Шапур, о которой я рассказывал в прошлой лекции. В итоге мальчика отправили домой, где проезжавший через поселение врач, чье имя не названо, тщательно осмотрел его и выяснил, что недуг начал­ся в день, когда больной съел гранаты, хранившиеся в коровнике. На следующий день врач принес больному бульон, сваренный из мяса жирного щенка, и велел выпить столько, сколько он сможет, отказавшись сообщить о происхождении бульона. Затем он дал мальчику дыни и через 2 часа — пива, смешанного с горячей водой, после чего рассказал, каким образом был приготовлен бульон. Вслед за тем больного очень сильно стошнило, и в рвотной массе врач тут же обнаружил «черный предмет, похожий на большую шевелящуюся финиковую косточку», оказавшийся овечьим или коровьим клещом, который проник в гранат, был случайно проглочен мальчиком и присосался к стенке желудка, откуда, как и пиявка в предыдущей истории, был вынужден переместиться в более подходящую среду.

Случай с очередным пациентом, страдавшим от водянки, составляет сюжет пятой из этих историй. После лечения различными лекарствами багдадские врачи объявили больного неизлечимым. Тогда он взмолился о позволении есть и пить то, что пожелает. Однажды он увидел человека, продававшего приготовленную саранчу, купил и съел большое количество. Очень болезненное очищение ки­шечника последовало за этой трапезой и продолжалось 3 дня, по окончании которых человек настолько ослабел, что за его жизнь отчаялись бороться. Однако он постепенно оправился и полностью излечился от водянки. На пятый день, будучи в состоянии появиться на людях, человек повстречал одного из врачей, видевшего его ранее и потрясенного удивительным выздоровлением, о котором его и расспросил.

«Это была не простая саранча, — сказал врач, когда выслушал рассказ. — Я Бы хотел, чтобы ты показал мне человека, котррый продал ее тебе». Когда продавца отыскали и расспросили, он сказал, что собрал саранчу в одной деревне в нескольких милях от Багдада, куда — за небольшое вознаграждение — сопроводил врача. Тот нашел саранчу в поле, где росла в больших ко­личествах трава под названием мазарйун (определенная Шлиммером и Ахундовым как Daphne Oleoides, лавровый молочай, или молочайный лен), считавшаяся в малых дозах целительной при водянке, но слишком опасной, чтобы прописывать в обычных случаях. Двойное переваривание растения, произошедшее в организме саранчи, однако, настолько снизило его вредоносность, что результат в данном случае оказался вполне целительным.

В других историях, на подробное рассмотрение которых у меня нет времени, рассказывается о лечении апоплексии нанесением ударов, плеврита— укусом скорпиона и т. п.

Персидский сборник курьезных историй, на который я ссылался выше, был составлен Мухаммадом ‘Авфй примерно в 1230 г. и называется Джамами ал-Хикайат ва Лавами ар-Ривайат. Это огромный труд, включающий 4 тома, содержащих по 25 глав каждый и никогда не пу­бликовавшийся; мне же, однако, повезло обладать одним полным манускриптом и еще одним списком первого тома. В 20 главе речь идет о врачах и содержится 9 рассказов, 4 из них взяты из труда ат-Танухй, о котором говорилось выше. Только в одной из 5 новых историй упоминается Разес, представленный лечащим инвагинацию, или закупорку, кишечника, давая больному 2 глотка ртути. Другие истории мало чем примечательны помимо одного афоризма и одного сюжета. Афоризм, изреченный неизвестным врачом в адрес больного, таков: «Знай, что я, ты и болезнь суть три взаимно противоположные силы. Если ты будешь держаться меня и внемлешь тому, что накажу тебе, и воздержишься от пищи, что я запрещу тебе, тогда мы встанем вдвоем против одной и одолеем болезнь». История связанная с Аристотелем и индийским врачом по имени Сарбат, или Сарнаб (этот человек пришел к Аристотелю инкогнито в качестве ученика, чтобы обучаться его методам, но выдал себя в ответственный момент при проведении трепанации), абсурдна — о многоножке или уховертке (хазар-пай или гуш-хурак), Пробравшейся в ухо больного и присосавшейся к мозгу Интересным здесь является то, что, прежде чем начать операцию, Аристотель «дал больному дурманящее снадобье, чтобы ввести в бессознательное состояние». Я встречал лишь одно раннее упоминание об обезболивании в персидской ли­тературе, а именно хорошо известный отрывок из Шах — нама, Или «Книги царей», Фирдавсй (написанной в начале XI в. н. э.), в котором описывается кесарево сечение, проведенное на Рудабе, матери Рустама, в момент его рождения. Однако в данном случае средством введения в бессознательное состояние было вино, а операцию проводил мубаз, или зороастрийский священник.

Еще одна написанная по-персидски книга, озаглавленная Чахар Макала («Четыре беседы») и созданная в 1155 г. самаркандским придворным поэтом по имени Низамй-и-Арудй, предоставляет для наших текущих целей более богатый материал, нежели любая из вышеназванных книг. Автор рассматривает 4 класса специалистов, которых он считает незаменимыми при правильно устроенном дворе (а именно вазиры, поэты, звездочеты и лекари); поскольку, как он справедливо отмечает, правление невозможно осуществлять без сведущих помощников, триумфы и победы не будут увековечены без поэтов, предприятия не будут успешны, если не осуществлять их во время, которое звездочеты сочтут благоприятным, в то время как здоровье — основание любого счастья и занятия — можно сохранить только стараниями умелых и верных целителей.

В каждой речи, следовательно, повествуется об одном из этих классов в порядке, указанном выше, и после некоторых вводных замечаний относительно качеств, необходимых для достижения успеха в данной профессии, приводится несколько историй (как правило, около 10), раскрывающих взгляды автора. Эти истории особенно значимы, так как по большей части являются следствием его собственных размышлений и опыта. Я опубликовал 20 лет назад полный перевод данного труда в Журнале Королевского азиатского общества[27] (Journal of the Royal Asiatic Society); 10 лет спустя мой ученый друг из Ирана, Мйрза Мухаммад Хан Казвйнй, написал критический текст и опубликовал его в цикле «Е. J. W. Gibb Memorial»; и сейчас я вовлечен в осуществление переработанного и снабженного комментариями перевода, в котором особое внимание уделено медицинским случаям. Тот факт, что данная книга в настоящее время относительно легко доступна, исключает необходимость рассказывать о ней в больших подробностях, и я ограничусь несколькими замечаниями относительно «Четвертой беседы», повествующей о лекарях.

«Лекарь, — утверждает наш автор, — должен быть мягким по нраву, разумным и благодушным по природе, но самое главное — проницательным наблюдателем, могущим принести благо каждому установлением точного диагноза, т. е. установлением неизвестного из известного. И ни одному лекарю не обрести ни мягкого нрава, коли не достигнет он осознания величия человека, ни философской натуры, пока не ознакомится он с логикой, не стать проницательным наблюдателем, пока не окрепнет он через руководство Божье; а тот, кто не есть проницательный наблюдатель, не придет к верному пониманию причины всякого недуга».

После изложения данного тезиса и сообщения о случае с одним больным, исцеленным молитвой, автор приводит дидактический список книг, которые следует читать тому, кто стремится познать медицинскую науку. Этот список содержит труды от «Афоризмов» Аристотеля и «Шестнад­цати трактатов» Галена до великой медицинской «Сокро­вищницы» на персидском языке, составленной для шаха Хваразма, или Хивы, Саййид Исма’йлом из Джурджана всего лишь на 20 или 30 лет ранее. «Но, — заключает он, — если ученик желает остаться в стороне от других трудов, он может удовлетвориться Кануном Авиценны». Перед которым он ставит только труды Аристотеля и самыми высокими словами отдает похвалу Авиценне как единственному мыслителю за 15 столетий, постигнувшему сокровенную сущность философии Аристотеля и прошедшему по пути непревзойденности своего великого предшественника.

Следующие истории несколько иного рода, нежели те, что мы до этого момента рассмотрели: в них мы не найдем гротескных рассказов о паразитических инвазиях и целительных качествах гадюк и саранчи. Наоборот, простейшие методы психотерапии являются предметом не менее чем 4 сообщений, а некоторые из них вошли в персидскую литературу, даже в поэзию, и, таким образом, получили значительную известность. Мы можем рассмотреть 2 первых рассказа, из самых известных, где чувства гнева и стыда задействованы соответствующим образом при лечении ревматического поражения суставов.

Великого лекаря Разеса вызвали в Трансоксиану, чтобы он осмотрел эмира Мансура, страдавшего от ревматического поражения суставов, поставившего в тупик всех осмотревших его медиков. По прибытии на Оксус (т. е. Аму-Дарью) Разес был так сильно встревожен из-за размеров реки и небольшой ненадежной по виду лодки, в которую его пригласили погрузиться, что решил отказаться следовать дальше. Но посыльные царя связали его по рукам и ногам, бросили в лодку и силой переправили через реку, хотя в других отно­шениях обращались с ним крайне уважительно, даже при­несли извинения за применение силы и просили не держать на них зла. Разес уверил их в том, что не питает чувства обиды, и объяснил причину отказа. «Я знаю, — сказал он, — что каждый год многие тысячи людей переправляются через Оксус благополучно, но если бы я утонул, люди бы сказали «Каким же глупцом был Мухаммад ибн Закариййа, что под­верг себя опасности по собственной воле». Если бы я погиб во время переправы по принуждению, люди ощутили бы со­страдание, а не порицание».

По прибытии в Бухару Разес опробовал различные способы лечения эмира, не имевшие успеха. Наконец он сказал эмиру: «Завтра я испробую новый способ, однако это будет стоить тебе лучшего коня и лучшего мула из твоих конюшен». Эмир согласился и передал животных в распоряжение Разеса. На следующий день Разес привел эмира в натопленную баню за пределами города, привязал коня и мула, оседлал и взнуздал их снаружи и вошел в банную комнату вместе с больным, которому прописал обливание горячей водой и дозу лекарства, приготовленного «на сей час», «поскольку жидкость в суставах его затвердела». Затем Разес вышел, оделся и, взяв нож, вошел обратно, встал перед эмиром, браня его: «Ты отдал приказ связать меня и бросить в лодку, и ты задумал лишить меня жизни. Если я не погублю тебя в наказание за это, то имя мне не Мухаммад ибн Закариййа!» Эмир пришел в ярость и — отчасти от гнева, отчасти от страха — вскочил на ноги». Разес тут же метнулся из бани туда, где его ждал слуга с конем и мулом, пустил коня во весь опор и не прекращал движения, пока не пересек Оксус и не добрался да Мерва, откуда написал эмиру следующее:

«Да будет долгой жизнь даря и в здравии, и в царствовании! Что касается моих начинаний, то я приложил все усилия, врачуя тебя. Однако недоставало внутреннего тепла, и лечение слишком бы затянулось, поэтому я отказался от него в пользу психотерапии (иладж-и нафсанй); и, когда болезнетворная жидкость достаточно нагрелась в бане, я умышленно спровоцировал тебя, дабы приумножить внутреннее тепло, которое, таким образом, достигло достаточной мощи, чтобы разжидить уже размягченную затверделую жидкость. И в дальнейшем нет нужды нам встречаться».

Эмир, оправившись от гнева, обрадовался обретению вновь здоровья и свободе движений и приказал искать лекаря повсеместно. Поиск был безрезультатным, и только на седьмой день слуга вернулся с конем, мулом и выше­упомянутым письмом. Так как Разес решительно отказывался возвращаться к эмиру, тот дал ему в награду мантию, тюрбан, оружие, рабов мужского и женского пола, коня с полным снаряжением и, кроме того, назначил ему ежегодное жалование размером 2000 золотых динаров и 200 ослиных вьюков зерна.

Вышеприведенная история рассказывается в известном персидском труде по этике Ахлак-и Джалалй, написанном на 300 лет позже, чем Чахар-Макала. В другой истории, которую я помещаю в эту же категорию, пациентом является придворная женщина, которая, накрывая на стол, нагнулась и не смогла распрямиться из-за внезапного «ревматического распухания суставов». Царский лекарь (его имя не сообщается), получивший указание лечить ее и не имевший под рукой медикаментов, прибегнул к «душевному лечению» (тадбйр-и нафсанй) и, начав снимать с нее паранджу, а затем юбку, призвал себе на помощь чувство стыда, в результате чего, по словам автора, «внутри нее пронеслась огненная вспышка, растворившая ревматические отложения», так что женщина распрямилась, полностью исцеленная. Эта история пересказана великим поэтом Джамй, расцвет творчества ко­торого приходится на XV в., в его сочинении Силсилат аз-Захаб, или «Золотая цепь». Но, что более важно, ее отыскал Мйрза Мухаммад Хан в рукописи малодоступной и неопубликованной книги Китаб ал-Мабда’ва ал-Ма ‘ад («Книга начала и возвращения»), где автор труда Чахар Макала ее, по собственному признанию, взял1 2. Следова­тельно, Авиценна, по-видимому, поверил в этот рассказ, хотя он также не называет имя врача, сообщая лишь, что тот находился при одном из правителей династии саманидов, жившем в Хурасане и Трансоксиане в X в.

Авиценна является героем и двух следуюших историй. Убежав от Махмуда Газнавй, он инкогнито прибыл в Джурджан, или Гурган (древняя Гиркания) на берегу Каспийского моря, где некий родственник правителя той провинции слег с недугом, который озадачил всех местных врачей. Авиценну (хотя его личность не было раскрыта) пригласили выразить свое мнение. После осмотра больного он попросил себе в помощь кого-нибудь, кто хорошо знает все районы и города этой провинции. Этот человек повторял их названия, пока Авиценна держал палец на пульсе больного. При упоминании одного города Авиценна почувствовал колебание пульса. «Теперь, — сказал он, — мне нужен кто-нибудь, кто знает все дома, улицы и кварталы этого города». И опять при упоминании одной улицы возник этот симптом; и вновь случилось то же самое, когда были перечислены члены одного семейства. Тогда Авиценна сказал: «Я закончил. Этот молодой человек влюблен в такую-то девушку, которая живет в таком — то доме на такой-то улице в таком-то квартале в таком-то городе; а личико девушки — вот лекарство для больного». Свадьбу торжественно отпраздновали в благоприятное время, которое назначил Авиценна, и таким образом лечение завершилось.

Что касается настоящей истории (или, по крайней мере, ее важнейшей детали), то у нас есть авторитетный источник, а именно собственное сообщение Авиценны в Кануне, в разделе, посвященном любви, которую он классифицирует как умственную, или душевную, болезнь наряду с сонливостью, бессонницей, амнезией, гидрофобией, меланхолией и т. п. Под заголовком Юв 11ш, с вариантом АШаБсЬ на полях, в латинском переводе этот раздел вряд ли узнаваем, причем подразумевается, что оба этих искаженных слова означают арабское ал-ишк (любовь). После описания симптомов, особенно неровности пульса, Авиценна говорит:

«И сим можно прийти к установлению личности любимого человека; если больной его скрывает, такое знание послужит средством для лечения. Прием, с помощью которого можно это осуществить, заключается в том, что нужно называть и повторять много имен, удерживая палец на пульсе больного, а когда пульс станет очень неровным и почти исчезнет, нужно снова провести процедуру. Я проводил этот прием повторно и узнал имя любимого человека больного. Затем упоминайте улицы, жилища, ремесла, занятия, семьи и местности, сопоставляя с именем любимого человека, все время проверяя пульс. Когда он изменится при упоминании какой-нибудь одной детали несколько раз, вы сможете сделать вывод относительно имени, внешности и профессии. Мы сами опробовали таковой план и тем самым получили сведения, оказавшиеся полезными. В таком случае, если вы не находите другого лекарства, нежели соединить пару по образу, разрешенному законом и верой, так и поступите. Мы знаем случаи, когда (после сильного истощения и страданий от затяжных тяжелых болезней и продолжительных приступов лихорадки по причине отсутствия силы, проистекающего от непомерных любовных мучений) здоровье и сила полностью возвращались и тело восстанавливалось при одобрении союза с любимым человеком в очень короткий срок; и мы были в изумлении от этого и осознали подчиненность человеческой природы душевным представлениям».

Мы находим очередное упоминание такого рода лечения в одной более поздней энциклопедии, на которую я уже ссылался, —ЗАхйра-и Хваразмшахй, —составленной между 1111 и 1136 г. и известной в качестве первой крупной систематизации медицинских знаний, осуществленной на персидском, а не на арабском языке. Здесь автор, Саййид Исма’йл из Джурджана, повторив суть указаний Авиценны, добавляет: «Учитель Абу ‘Алй (т. е. Авиценна), да пребудет над ним милость Божья, пишет: «Я опробовал такой план и узнал, кем является объект любви»», и прилагает довольно близкий перевод заключительных слов Авиценны о скором выздоровлении больного, когда его желание осуществилось.

Немногим более чем через 100 лет, в середине XIII в., великий поэт-мистик Джалал ад-Дйн Румй, которого можно назвать персидским Данте, взял данную тему в качестве сюжета аллегорического рассказа в начале своей знаменитой книги Маснавй. В этом рассказе описывается, как один царь, выехавший на охоту, встретил красивую девушку, влюбился и женился на ней. К его величайшему потрясению, она сразу же заболела и лекари, вызванные к ее ложу, не могли справиться с болезнью или облегчить ее страдания, потому что, когда они уверяли царя в том, что в силах излечить ее, они не произносили обязательной фразы (истисна) «Дай Бог».

Следовательно, все лекарства давали эффект, обратный предполагаемому или желаемому: от уксуса с медом (саркан-габйн) девушка только становилась все более раздражительной, а миробалан (удалила) лишь вызывал обезвоживание вместо успокоения. Наконец в ответ на молитвы царя появляется «божественный лекарь» (табйб-и илахй) и после тщательного обследования больной заявляет, что до сих пор осуществлявшееся лечение полностью противопоказано и основано на неверном диагнозе. Затем лекарь просит разрешить ему остаться наедине с больной и продолжает расспрашивать ее о городах, в которых она раньше жила или останавливалась, поскольку, разъясняет он, лечение различается в зависимости от места рождения или пребывания. Беседуя с девушкой о ее прошлой жизни, он держит палец на ее пульсе, однако не замечает каких — либо знаков волнения, пока не упоминается Самарканд и, позже, квартал Сар-и Пул, или «Окраина моста», и улица под названием Гатафар.

Вскоре он узнает — в точности с помощью метода, который указал Авиценна, — что она влюблена в одного ювелира, живущего в данном районе в Самарканде. Вслед за тем, успокоив ее и пообещав выздо­ровление, лекарь советует царю отправить посланников в Самарканд, пригласить ювелира ко двору и назначить приличное жалование. Ни о чем не подозревающий ювелир, польщенный любезными словами царя, замечательными подарками и добротными обещаниями, с радостью принимает приглашение. По прибытии, согласно указаниям «божественного лекаря», он женится на девушке, к которой в течение 6 месяцев возвращается здоровье и красота. Затем лекарь начинает давать ювелиру медленно действующий яд, от которого он становится безобразным, надоедливым и болезненным, так что девушка не может его больше выносить перед его смертью, которая вскоре и происходит, и вновь отдается в распоряжение царя, став его невестой. У меня сейчас нет времени, чтобы вдаваться в аллегорический замысел этого по внешней форме безнравственного рассказа, однако такое чисто литературное использование материала, косвенно позаимствованного у самого Авиценны, представляется мне в высшей степени интересным.

Из «Четырех бесед» я приведу еще лишь одну историю, героем которой снова является Авиценна. Один принц впал в уныние и страдал от бреда, считая себя коровой. «Каждый день, — пишет автор, — он мычал, как корова, надоедая всем вокруг, и кричал «Забейте меня, чтобы приготовить вкусное блюдо из моего мяса», пока дело не дошло до того, что он перестал что-либо есть, тогда как врачи не могли как-либо помочь ему». Наконец Авиценну, в то время служившего первым вазирем у ‘Ала ад-Давла ибн Какуйа, попросили заняться этим случаем, на что он согласился несмотря на неотложность общественных задач и собственного дела, политической, научной и литературной деятельности, которая была необозримой. Прежде всего он отправил больному сообщение, велев ему быть в хорошем расположении духа, так как к нему направляется мясник, чтобы забить его. Тогда, как сообщается, больной возрадовался. Некоторое время спу­стя Авиценна с ножом в руке вошел в комнату больного со словами: «Ну, где та корова, что можно заколоть?» Больной замычал, как корова, и обозначил, где он находился. По приказу Авиценны его положили на землю, связанного по рукам и ногам. Авиценна ощупал его и сказал: «Он слишком тощий и не готов для забоя, его нужно откормить». Тогда больному предложили хорошую пищу, которую он теперь принимал охотно; постепенно он набрался сил, избавился от бреда и полностью выздоровел. Рассказчик заключает: «Каждый здравомыслящий человек понимает, что нельзя лечить такими способами, если они не основаны на превосходном знании, отточенном мастерстве и безошибочной проницательности». Эта история была также изложена в стихах Джамй в его «Золотой цепи» (Силсилат аз-Захаб), написанной в 1485 г., через 330 лет после «Четырех бесед», однако я не нахожу упоминания о каком-либо подобном способе лечения в статье, посвященной меланхолии, в Кануне Авиценны.

Прежде чем закончить данную тему, я должен упомянуть одну историю, рассказанную поэтом Низами в «Со­кровищнице тайн» (Махзан ал-Асрар), где внушение при­меняется не для излечения, а для нанесения вреда. В этой истории рассказывается о том, как соперничество между двумя придворными лекарями в конце концов достигло та­кого предела, что они бросили друг другу вызов на дуэль или тяжкие испытания путем принятия яда, причем было согласовано, что каждый примет яд, приготовленный со­перником, действие которого соревнующийся должен будет устранить соответствующим противоядием. Первый приготовил ядовитое зелье, «чья сила могла расплавить черный камень»; его соперник осушил чашу и сразу же принял противоядие, сделавшее зелье безвредным. Теперь настала очередь второго. Он сорвал в саду розу, произнес над ней заклинание и велел сопернику понюхать ее, после чего последний упал замертво. То, что его смерть связана со страхом, а не с какими-либо ядовитыми или магическими свойствами той розы, четко обозначено поэтом:

 

 

От той розы, что произнесший заклинание отдал против­нику,

Тот покорился страху и отдал душу, Тот лекарством из тела своего яд изгнан, А этот от внушения от розы умер.

Я не сомневаюсь в том, что внушение играло важную роль в арабской медицине, и более широкое изучение арабских и персидских трудов (зачастую, к сожалению, непо­следовательных и не снабженных указателями) принесет намного более весомые плоды в данной области. Но жители Востока питают почти детскую любовь к удивительному. Они хотят, чтобы их цари были необыкновенно велики и могущественны, их царицы и принцессы — бесподобно красивы, их министры, или визири, — необычайно глубо­комысленны, а их врачи— невообразимо проницательны и находчивы. Эта безграничная вера, между прочим, в высшей степени стеснительная для того, кто занимается медициной на Востоке, сохраняется и распространяется благодаря таким удивительным историям, о которых я рассказывал. Разес сделал то-то, скажут вам, а Авиценна — то-то, и разве ты, преемник всех веков, не более велик, чем они, или, мало того, Гиппократ и Гален? Тем не менее, подлинный принадлежавший Разесу журнал с историями болезней, от которого (почти единственный случай в арабской литературе)

До нас, к счастью, дошел фрагмент, хранящийся в отделе рукописей Бодлеанской библиотеки, в целом не отличается таким сенсационным свойством; и будет сказано к чести этого великого врача, что он отбирал для записи именно те истории болезни, которые его озадачивали поначалу или же вовсе заводили в тупик.

Во вводной лекции к данному курсу я объяснил, что поскольку Золотой век мусульманской, или арабской, литературы и науки приходился на первый век или на первые 2 века Багдадского халифата династии ‘ Аббасидов (т. е. начиная с 750 г. н. э.), высокий уровень развития культуры поддерживался вплоть до того, пока страшная катастрофа монгольского, или татарского, нашествия в XIII в. не привела к потрясению, от которого эта культура так и не оправилась. Халифат пал, а его столица была разграблена и разорена в 1258 г. И хотя выжившие ученые молодого поколения еще некоторое время продолжали развивать основательную научную традицию, существует, в широком смысле, разница не только в качестве, но и в способе создания литературных и научных трудов до и после XIII в. в мусульманских землях. Медицина и история обязаны своей относительной сохранностью желанию диких завоевателей быть здоровыми и прославленными; и в следующей лекции мне нужно будет рассказать по крайней мере об одном авторе, который жил в XIV в. Конечно, с этих времен и вплоть до наших дней не было недостатка в медицинской литературе подобного рода: некоторое представление о большом числе трудов по медицине, написанных только в Персии, можно получить из работы Адольфа Фонанна (Adolf Fonahn) Zur Quellenkunde der Persischen Medizin («К источниковедению персидской медицины»), изданной в Лейпциге в 1910г. Автор этой замечательной и скрупулезной книги, перечисляющей более 400 персидских источников, рассматривает досконально или частично всевозможные медицинские предметы и добавляет исключительно полезную библиографию, а также короткие биографические заметки относительно 25 часто упоминаемых лекарей и людей, писавших о медицине, которые жили в период с начала X по начало XVIII в., исключая, однако, Разеса и Авиценну, который, хотя и был персом по происхождению, писал на арабском языке. Эта медицинская персидская литература остается практически неисследованной. Равным образом, в большинстве случаев не представляется возможным составить о ней сколько-нибудь полное впечатление до тех пор, пока не будет изучена более древняя арабская литература.

Доскональное знание текстов Хавй, Китаб ал-Маликй или Liber Regius, а также Кануна Авиценны будет необходимо для установления того, были ли включены какие-либо значительные дополнения или изменения в эти классические тексты более поздними авторами. Что касается одного замечательного персидского систематического изложения медицинской науки, озаглавленного Зщйра-и Харазмшахй и составленного в XII в., каковое волею судеб оказалось доступным мне в нескольких рукописях, то его я предлагаю обсудить в следующей лекции. И только две другие персидские работы по медицине, дошедшие до наших дней, насколько мне известно, привлекают большое внимание в Европе— труд Абу Мансура Муваффака из Герата под названием Materia Medica, составленный приблизительно в 950 г., а также иллюстрированная «Анатомия» (AnatomyJ Мансура ибн Мухаммада, составленная в 1396 г. Наиболее древней из известных в Европе персидских рукописей, переписанных поэтом Асадй в 1055 г., является уникальный список прежде упомянутого сочинения, замечательное издание которого было осуществлено в Вене доктором Ф. Р. Селигманном (F. R. Seligmann) в 1859 г., основываясь на данном труде, была осуществлена прекрасная работа Абдул Чалиг Ахундова, д-ра Пауля Хорна, проф. Джолли. Анатомические диаграммы, содержащиеся в вышеупомянутом издании, в особенности привлекли внимание д-ра Карла Судхоффа (Karl Sudhoff), опубликовавшего их в India Office ms. Studien zur Geschichte Der Medizin и предположившего, что они отражают традицию, восходящую, возможно, даже к александрийской школе. Из этой работы я недавно получил две рукописи, некоторые из иллюстраций которых демонстрируют изображения, могущие представлять интерес для нашего исследования.

Прежде чем завершить данную лекцию, я могу добавить несколько слов относительно введения основ современной европейской медицины на мусульманском Востоке, где древняя система, которую мы называем арабской, или греко-мусульманской (тибб-и йунанй), до сих пор сохраняет свои позиции, в то время как влияние ее постепенно угасает, особенно в Персии и Индии. Когда мне случилось побывать в Тегеране в 1887, д-р Толозон, придворный врач Его Величества Насир ад-дйн Шаха, позволил мне присутствовать на собрании Маджис-и Сиххат или, говоря иными словами, Совета по здравоохранению, в столице персидского государства. Большинство присутствовавших там врачей не имели иного представления о медицинской науке, кроме как то, что представлено у Авиценны. С того времени довольно значительное количество молодых иранцев (впрочем, намного меньшее, чем можно было бы желать) отправились для обучения в Европу, однако даже в середине XIX в. много было сделано такими людьми, как австриец д-р Полак (Polak) и голландец д-р Шлиммер (Schlimmer), который поехал Персию с целью организовать новый политехнический и военный колледж. Книга Terminologie Medico-Pharmaceutique et Anthropologique Francaise-Persane доктора Шлиммера, изданная литографским способом в Тегеране 1874 г., является бесценной работой для изучения восточной медицины по причине огромного объема информации, которую она содержит, и наличия аккуратно выполненной идентификации персидских названий растений, лекарств и недугов. Одной из первых книг, изданных в Персии с использованием подвижных литер, был трактат о прививках от оспы (я его, к сожалению, не видел), напечатанный в Табрйзе в 1825 г.

Этот же год знаменуют собой внедрение методов современной западной медицины в Египте Клотом Бейем (Clot Bey) и другими французскими учеными, приглашенными туда хедивом Мухаммадом ‘Алй, а также основание госпиталя в Абу За’бале близ Гелиополиса, который годом позже был перемещен на место своего нынешнего расположения в Каср ал-‘Айнй. Египетские сту­денты посылались в Италию (в 1813 и 1816 г.), а также в Ан­глию (в 1818 г.) для обучения военному и морскому делу, кораблестроительной науке, книгопечатанию и механике, однако первые студенты-медики, по всей видимости, были посланы в Париж, несомненно стараниями Клота Бейя, в 1826 г. Великолепная оценка этого позднего возрождения науки (ан-Нахдат ал-Ахйра, как называется оно по-арабски) приведена неутомимым писателем Джурджй Зайданом — сирийцем-христианином, проживавшем в Египте, в его книге «История арабской литературы»[30], опубликованной в Каире в 1911-1914 гг. Подробный рассказ об этом слишком далеко уведет меня в сторону от рассматриваемого мной сюжета, однако два момента, касающиеся его истории, имеют несомненное отношение к возрождению греческой учености на Востоке в VIII в., о чем я рассказывал в своей первой лекции в прошлом году.

Тогда я говорил о предубеждении относительно препарирования; и будет весьма интересно отметить, что Клот Бей также боролся с подобным предвзятым мнением, призывая различать вскрытие и убийство. Я также обращал ваше внимание на то, что хотя некоторые греческие труды переводились для багдадских халифов непосредственно на арабский язык, во многих случаях они проходили также фазу «промежуточного» перевода на сирийский. Также и в эпоху «позднего Возрождения», имевшую место тысячу лет спустя в Каире, мы обнаруживаем, что один из наиболее талантливых переводчиков, Хунайн, или Иуханна ‘ Анхурй (его мы смело можем назвать Вторым Хунайном, или Иоханнитиусом), «был слаб во французском, однако хорошо подкован в итальянском, с которого часто переводил на арабский. Поэтому если книга была на французском, она сначала переводилась на итальянский, с которого он уже переводил ее на арабский». Первые арабские переводы, перед тем как попасть на печатный станок, проходили через руки редактора или «корректора» (как правило, весьма отличавшегося от обычного читателя), который был образованным арабским ученым, разбиравшимся, по крайней мере немного, в данной области и ее терминологии, однако не знавшим никакого европейского языка. Этот человек придавал сочинению должный литературный стиль. Согласно д-ру Люсьену Леклерку, сходная процедура была характерна и для перевода арабских научных трудов на латынь в Средние века.

Как же умело Абу-л-‘Ала ал-Ма’аррй уподобил время длинной поэме, в которой вид рифмы, размер и ритмика никогда не меняются, в то время как рифмующиеся слова никогда не повторяются.

Об этом же говорит и историк Ибн Халдун:

«Прошлое в большей мере походит на будущее, чем одна вода походит на другую воду».

Понравилась статья? Добавь в закладки:



© Copyright islammed.ru
@Mail.ru