Мусульманская медицина Лекция первая


Значение термина «арабская медицина» — Периодизация арабской и мусульманской истории — Передача греческой науки — Вклад сирийцев и персов — Латинское варварство — Пригодность арабского языка для научных целей

Масштабы рассматриваемого мной предмета, а также ограниченный объем имеющегося в наличии времени не позволяют мне, даже в тех случаях, когда при других обстоятельствах это было бы допустимо, привносить в данные лекции какие-либо несущественные или неуместные детали. Однако я не могу упустить возможности, впервые представившейся после моего избрания членом этого колледжа, публично выразить мое глубочайшее чувство благодарности за подобную честь, с одной стороны, крайне ценную, и неожиданную — с другой. Я хорошо осознаю, что эта награда была дарована мне на основании (единственном основании, на котором она вообще могла быть присуждена в моем случае) того, что с учетом положения, занимаемого мусульманской медициной в истории нашей профессии, было бы желательно, чтобы хотя бы один из членов колледжа смог непосредственно заняться ее изучением. У арабов существует поговорка применительно к ситуациям, когда помощь кого-либо или чего-либо, предусмотренная для особого случая, наконец оказывается действительно необходимой.

—Я сберег тебя, о слеза, лишь на случай моего горя; и когда в этом году меня пригласили прочитать Фитцпатриковские лекции, я почувствовал, что эта поговорка вполне уместна и, что, даже хотя я ощущаю себя недостойным этой недавно обретенной почести со стороны колледжа, от нее было невозможно отказаться, особенно принимая во внимание высказанное пожелание президента колледжа, сэра Нормана Мура, за чье вдохновляющее наставничество в мою далекую бытность студентом я испытываю признательность, гораздо более значительную, чем я в состоянии выразить. Я только могу надеяться на то, что по завершении моего курса вы не примените в отношении меня другую арабскую поговорку:

— В первой Же схватке его палица была сломлена.

Когда мы говорим «арабская наука» или «арабская ме­дицина», то имеем в виду тот продукт собственно арабского интеллекта, который имеет основой научные или медицинские знания, которые заключены в книгах, на­писанных на арабском языке, и по большей своей части имеют греческое происхождение, с привлечением индийских, персидских и сирийских заимствований, вкупе с практическим опытом мусульманских врачей. Ее значение, как уже давно признано, заключается не только в ее самобытности, но и в том, что на протяжении долгого промежутка времени, разделяющего упадок греческой науки и эпоху Ренессанса, она являла собой наиболее достоверный передатчик древнего знания и во время смутной эпохи Средневековья была основным источником, из которого Европа черпала философские и научные идеи. Перевод греческих сочинений на арабский язык, как не­посредственный, так и через промежуточные сирийские версии, в основном был осуществлен под просвещенным патронажем первых ‘аббасидских халифов в Багдаде в период с середины VIII до середины IX в. христианской эры искусными и усердными учеными, большинство которых были не арабами и порой даже не мусульманами, а сирий­цами, евреями или персами и придерживались христианской, иудейской или зороастрийской веры.

Примерно 4- 5 веками позже европейские исследователи, оторванные от греческих первоисточников, со всевозрастающим энтузиазмом обратились к этим арабским изложениям древних знаний и возродили их уже в латинском обличии; и в течение первого столетия после изобретения книгопечатания латинские переводы арабских философских, естественно-научных и медицинских сочинений составляли существенную долю выпускаемых в Европе книг. Так продолжалось вплоть до возрождения непосредственного изучения греческих оригиналов, во-первых, и внедрения нового, продуктивного метода личного наблюдения природных явлений, во-вторых, что в значительной степени лишило арабские труды их авторитета и практической значимости и сменило то непомерное благоговение, которое к ним испытывали до тех пор, на столь же чрезмерное пренебрежение.

Однако в последнее время, когда интерес и роль того, что условно можно было бы назвать «эмбриологией науки», обрели признание, мусульманская система медицины, наряду с античной и древней, привлекает все большее внимание и становится объектом весьма примечательного и скрупулезного исследования, что уже привело к появлению на свет довольно обширной научной литературы. Основные арабские биографические и библиографические источники, такие как, например, Фихрист, или «Указатель» (377/987), «История мудрецов» ал-Кифтй (ок. 624/1227), «Разряды врачей» Ибн Абй Усайби’а’ (640/1242), великолепная библиография Хаджжи Халйфа (после 1068/1658) и др., ныне доступны в виде превосходных изданий, в то время как наиболее важные сведения, содержащиеся в этих трудах, были обобщены такими исследователями, как Венрих (Wenrich), Вюстенфелд (Wiistenfeld), Леклерк (Leclerc), Брокельманн (Brockel — mann). Общий характер и положение мусульманской медицины были вкратце, но, тем не менее, адекватно изложены в работах Нойбургера (Neuburger), Пагеля (Pagel), Уитингтона (Withington) и Гаррисона (Garrison), и это лишь некоторые из авторов, обратившихся в последнее время к истории медицины; что касается более специальных исследований, то лишь только одному аспекту проблемы, например, посвящены замечательные работы д-ра П. де Конинга (P. de Koning) и д-ра Макса Саймона (Мах Simon), весьма точно определившие арабскую анатоми­ческую терминологию и ее соотношение с греческой.

В отношении терминологии по вопросам патологии еще предстоит многое сделать, и в процессе чтения арабских медицинских сочинений я столкнулся со сложностью точного научного определения многих слов, используемых в обычном литературном языке в более широком контексте и менее точном значении, чем тот, который они, очевидно, имели в рассматриваемых нами специальных работах. Не много пользы можно извлечь и из средневековых «варварских» переводов на латынь, в которых зачастую арабский термин попросту сохранялся в искаженном виде, выдаваемом за перевод. Так, например, первая часть первой речи в третьей книге знаменитого Кануна Авиценны в латинском переводе озаглавлена Sermo universalis de Soda, однако кто сможет, не имея под рукой оригинала, догадаться, что слово Soda Происходит от арабского обычного слова, обозначающего головную боль, образованного по правилам «имени боли», от глагола «раскалывать, рассекать».

В настоящий момент история мусульманской медицины может изучаться только в неразрывной связи с общей историей Ислама, который, как вы все знаете, впервые обрел политическую значимость в 622 г. н. э. В этом году Мухаммад, который совершил подлинное чудо, привил до того враждовавшим между собой племенам Аравии общий религиозный и социальный идеал, сплотив их в единый народ, послав их на объединение половины известного на тот момент мира и основав империю, которой было суждено соперничать с государствами Цезаря и Хосрова и сменить их собой, переместил место своей деятельности из Мекки в Медину. Это событие знаменует собой начало мусульманской эры, известной как хиджра, или «переселение», со времени которого до настоящего момента минуло 1338 лунных лет.

Приблизительно посередине этого временного отрезка, т. е. в VII в. хиджры или XIII в. по христианскому летосчислению, арабская или, вернее сказать, мусульманская цивилизация значительно пострадала от монгольского, или татаро-монгольского, нашествия и понесла урон, от которого уже не смогла оправиться и который разрушил халифат как номинальную общность мусульманской империи, а также главенство Багдада как центра науки. Однако еще до этого момента, отчасти вследствие торжества более строгой и последовательной аш аритской доктрины над более либеральной му ‘тазилитской школой богословия, а отчасти по причине постепенного вытеснения арабского и персид­ского под тюркским влиянием в мире политики, наука, особенно философия (которая так тесно была связана с медициной, что титул хакйм использовался и продолжает использоваться применительно как к философам, так и к медикам), перестала культивироваться с тем энтузиазмом и усердностью, как то было в эпоху «золотого правления доброго Харуна ар-Рашйда» и его непосредственных пре­емников и предшественников. Золотой век мусульманской учености длился на протяжении столетия между 750 и 850 г. н. э., столетия, последовавшего за образованием ‘Аббасидского халифата со столицей в Багдаде.

Из десяти халифов, правивших на протяжении этого периода, второй — ал-Мансур — и седьмой — ал-Ма’мун (его мать и жена были персиянками, в период его правления и без того сильное персидское влияние достигло своей кульминационной точки) — особо выделялись своей любознательностью, щедрым покровительством наукам и значительной веротерпимостью, что возмущало радикально настроенные слои населения и привело к тому, что традиционный титул халифа «Повелитель верующих» (Амйр ал-Муминйн) был заменен в отношении одного из них на «Повелитель неверных» (Амйр ал-Кафйрйн) . Они интересовались древним знанием, особенно древнегреческим; благодаря покупкам, завоеваниям или обмену они стали обладателями бесчисленного числа ценнейших рукописей, как греческих, так и других, которые хранились в библиотеке правителя или Байт ал-Хикмат («Дом мудрости») и которые было велено переводить лучшим ученым, которых они только могли привлечь к своему двору, на арабский язык, как непосредственно с греческих оригиналов, так и через сирийские переводы. В Фихристе, Или «Указателе» (т. е. указателе наук), арабском сочинении, созданном в 987 г., по прошествии века после того, что я назвал «Золотой эпохой», мы имеем одновременно отображение научной жизни того времени и показатель ужасающих потерь, которые она понесла впоследствии, по­скольку вряд ли будет преувеличением сказать, что из числа перечисленных в нем книг едва ли одна из тысячи дошла до нас, хотя бы фрагментарно. Ненавистные монголы — «люд сатанинский проклятый», как назвал их Матфей Парижский (Matthew Paris) (сочинение датировано 1240 г.), «вышедший наподобие демонов, освобожденных из Тартара, почему и названы «тартарами»» — сделали свою разрушительную ра­боту просто слишком тщательно, и мусульманская культура, которая пережила разграбление Багдада и уничтожение ха­лифата в 1258 г., стала лишь тенью того, чем была ранее.

Я употребляю термин «мусульманская цивилизация», который, в силу ряда причин, которые я коротко опишу, предпочитаю термину «арабская цивилизация». Как латынь была языком науки для средневековой Европы, так и арабский язык являлся (и в некоторой мере продолжает являться) таковым для всего мусульманского мира. Не может возникнуть никаких возражений против использования нами определений «арабская наука» или «арабская медицина», коль скоро мы не упускаем из виду тот факт, что это означает лишь основу естественно-научных или медицинских знаний, изложенных на арабском языке, поскольку вплоть до XI в. христианской эры мы не встречаем в мусульманском мире того, что можно было бы назвать научной литературой на национальном языке, типичными примерами которой могут служить такие работы, как Тафуйм («Наставления») (труд, посвященный вопросам астрономии) ал-Бйрунй (XI в.?) Захйра («Сокровищница») по медицине, созданная для правителя Хваразма, Хйвы в XII в. И вот эта научная литература, написанная на арабском языке, по большей части была создана персами, сирийцами, евреями, в меньшей степени греками и в незначительной мере собственно арабами. Ибн Халдун, создавший свое прославленное произведение «Мукаддима к книге назидательных примеров по истории» — одну из самых замечательных арабских книг (около 1400 г.), довольно интересно отзывается о своих соплеменниках. Он заявляет, что каждая страна, завоеванная арабами, вскоре приходила в упадок3, что они были не способны установить стабильную и организованную систему управления4, что из всех народов, населяющих мир, они были наименее способны управлять страной, что из всех народов мира были они в наименьшей мере склонны к ремеслам и искусству, но когда среди них есть пророк или праведник, призывающий их к исполнению повелений Бога, они более всех добиваются совершенства и что они быстрее всех воспринимают наставление на истинный путь, благодаря чистоте своей природы.

Гольдциер (Goldziheг), один из наиболее выдающихся арабистов нашего времени, еврей по происхождению, справедливо отмечает, что Лагард (Lagaгde) заходит слишком далеко, когда утверждает, что «ни один из мусульман, добившихся чего-либо в науке, не был семитом»; однако сам вынужден признать, что даже в религиозных науках (толковании Корана, хадисов, правоведении и пр.) «арабский элемент оставался далеко позади не-арабского»8. Этому можно было бы привести еще больше свидетельств, однако я довольствуюсь лишь одним примером (до сих пор, как я надеюсь, остававшимся незамеченным в Европе), а именно тем недоверием, которым пользовались практикующие врачи-арабы даже у своего собственного народа. Эту анекдотичную историю приводит в своей «Книг о скупых» (Китаб ал-Бухала) один из наиболее эрудированных и в то же время часто отступающих от темы авторов — ал-Джахйз9. В ней рассказывается об арабском враче по имени Асад ибн Джанй, который даже во время эпидемии чумы, несмотря на свою образованность, признанное мастерство и усердие, почти не имел пациентов. Когда знакомый спросил его о причинах, он ответил: «Во-первых, я мусульманин, и до того как я начал изучать медицину, более того, даже до момента моего рождения люди придерживались убеждения, что мусульмане плохие врачи. Во-вторых, мое имя— Асад, а должно бы быть Салйба, Марайл, Иуханна или Бйра (т. е. сирийское или арамейское имя); моя кунья — Абу-л-Харис, а должна бы быть Абу Иса, Абу Закариййа или Абу Ибрахйм (т. е. не бедуинской); также я ношу одежду из белого хлопка, а должен бы — из черного шелка; и к тому же я говорю на арабском, а должен бы — на языке народа Джундй-Шапур (т. е. жителей Юго-Западного Ирана)».

Те арабы, чей скептицизм не сдерживался предписаниями религии, в какой-то мере отыгрывались, сочиняя стихи о докторах, наподобие приведенного ниже, написанного на смерть Иуханны ибн Масавайхи (известного как Месуэс (Mesues) у европейских средневековых авторов) в 857г.

 

 

Воистину врач с его врачебной наукой и лекарствами Не может отвратить вызов, который пришел.

Что же болит у врача, что умер он от болезни, Которую лечил в период времени минувший? Умирают одинаково и тот, кто прописал лекарство, и тот, кто принял лекарство,

И тот, кто привез и продал лекарство, и тот, кто купил его.

Схоже содержание и следующего стиха из популярного романа об ‘Антаре, старом бедуинском герое:

 

Врач говорит тебе: «Ямогу вылечить тебя», Затем он проверяет твое запястье и твою руку; Однако знает ли врач способ излечения от болезни, Который бы отвратил смерть, чтобы и сам он не страдал от смертельных мук? Итак, разговор об истории происхождения и развития мусульманской медицины (хотя основные вехи ее вполне четко установлены, многие детали еще остаются неясными) наиболее удобно будет начать с рассмотрения вопроса о состоянии, в котором находились медицинские познания (или, наоборот, невежество) древних арабов в период до того момента, когда движущая сила Ислама разрушила их многовековую изоляцию, толкнула на объединение под своей властью половины известного на тот момент мира и привела этот первобытный, но сообразительный и восприимчивый народ к тесному контакту с древними цивилизациями греков, иранцев, египтян, индусов и др. Существует три периода, предшествовавших эпохе, которую я назвал «Золотым веком», а именно:

— Джахилиййа, или период язычества, предшествовавший появлению и быстрому триумфальному распространению Ислама, в полной мере завершившийся к VII в. христианской эры.

— Период теократии Пророка Мухаммада и власти его непосредственных последователей, четырех праведных халифов, продлившийся с хиджры, или «переселения», до убийства ‘Алй, т. е. менее 40 лет (622- 661), когда центром была Медйна — древний Иасриб (Чабриига).

— Период правления халифов из династии Умаййадов, обширная империя которых простиралась от Испании до Самарканда. Их двор в Дамаске быстро обрел такие пышность и богатство, о которых до того арабы не могли даже и мечтать.

С учетом поставленной перед нами на данном этапе цели едва ли необходимо отдельно рассматривать первые два из вышеуказанных трех периодов, т. е. периоды, которые предшествовали утверждению Ислама и последовали непосредственно за ним и которые, как бы глубоко ни отличались в религиозном, этическом и политическом планах, касательно научного знания находились фактически на одном и том же уровне. Жизнь древних арабов- язычников была в высшей степени сурова и проста — она весьма схожа с той, что сохраняется у бедуинов Центральной Аравии до сих пор, — различные племена были постоянно вовлечены в жестокие войны, разжигаемые бесконечной кровной местью, только сильные и находчивые могли постоять за себя, у слабых и больных же было очень мало шансов выжить. С другой стороны, они были умны, изобретательны, отважны, выносливы, во многом благородны, очень наблюдательны в отношении тех природных явлений, которые имели возможность лицезреть, и обладали удивительно богатым и развитым языком, которым они необычайно гордились и до сих пор гордятся, когда возносят хвалу Господу, «который создал арабский язык, лучший из всех языков». Поэмы, дошедшие из той далекой эпохи, описывающие их набеги, битвы, отважные путешествия и любовные похождения, до сих пор остаются образцом и эталоном чистого и наиболее классического арабского языка. Большинство этих воинственных племен не признавали ничьей власти кроме власти своих вождей и правителей; только у границ Персидской и Римской империй, соответственно, в маленьких княжествах Хйра и Гассан, наблюдались некоторые элементы привычной нам цивилизации.

Первым арабским медиком, упомянутым в сочинениях, посвященных жизнеописаниям философов и врачевателей, таких авторов, как ал-Кифтй и Ибн Абй Усайби’а, был ал-Харис ибн Калада, старший современник Пророка Мухаммада. Он получил образование в знаменитой персидской медицинской школе Джундй-Шапура и по крайней мере однажды имел честь лично беседовать с ве­ликим персидским царем Хусравом Ануширваном (арабский Кисра и греческий Хосров), поддерживавшим и защищавшим философов-неоплатоников, которые бежали от преследований и нетерпимости императора Юстиниана. Сведения об этой встрече (имевшей место в действительности или же лишь вымышленной) занимают две мелко исписанные страницы арабского текста в сочинении Ибн Абй Усайби’а «Разряды врачей», а содержание ее приведено в работе д-ра Люсьена Леклерка «История арабской медицины» (Histoire de La Medicine Arabe). Она почти целиком посвящена разговору об общих принципах гигиены, достаточно полному, однако не представляющему особого научного интереса. Определенный интерес представляет случай с Надром, сыном вышеупомянутого ал-Хариса[1], который, так же как и его отец, видимо, обладал некоторыми познаниями в области персидских легенд, поскольку он воспитывался в Иране. Это дало ему повод пренебрежительно высказываться относительно содержащихся в Коране библейских сюжетов, которые, как он заявлял арабам, гораздо менее занимательны и поучительны, чем древние персидские истории о Рустаме и Исфандийаре, на которые бы он обратил внимание и к кото­рым привлек бы интерес слушателей Пророка. Мухаммад никогда не простил ему этого, и, когда Надр был захвачен в плен во время битвы при Бадре — первой значимой победе мусульман над неверными, он был приговорен к казни.

Что касается собственных мыслей Пророка относительно медицины и гигиены, то мы можем получить о них довольно точное представление из весьма полных и скрупулезно отобранных подлинных сборников преданий о поступках и высказываниях Мухаммада, которые вслед за Кораном составляют наиболее авторитетную основу мусульманского вероучения. Эти предания, окончательно собранные и систематизированные в IX-X вв. н. э., сгруппированы по тематике, каждый из сюжетов составляет «книгу» (китаб), а каждое предание — «главу» (баб) в ней. Если мы обратимся к Сахйх ал-Бухарй, наиболее известному из этих сборников, то обнаружим в начале 4-го тома две книги, касающиеся вопросов медицины и недомоганий, в общей сложности содержащие 80 глав. Это выглядит многообещающим; однако если мы взглянем на них более внимательно, то увидим, что лишь незначительная их часть касается медицины, хирургии или терапии, в том смысле, в котором мы их понимаем, а большая часть посвящена таким вопросам, как посещение, моральная поддержка и утешение больного, сглаз, магия, талисманы, амулеты, охранительные молитвы и формулы.

Пророк Мухаммад утверждает, что Господь определил под­ходящее лекарство для каждого заболевания, которое Он ниспосылает людям, однако, несмотря на это, чуть позже Пророк указывает основные три метода лечения — на­значение меда, применение банок (кровопускание) и при­жигание, и он рекомендует своим последователям избегать последнего или, по крайней мере, не злоупотреблять им. Из других терапевтических средств упоминаются верблюжье молоко, семя черного тмина (Nigella sativa), алоэ, сурьма (при профилактике глазных болезней), манна, а также пепел травы в качестве кровоостанавливающего лекарства. Из болезней упоминаются головная боль и мигрень, офтальмия (воспаление глаз), проказа, плеврит, чума и лихорадка, охарактеризованная как «адские испарения». Пророк советует своим последователям не посещать страны, где свирепствует чума, но в случае нахождения в них не бежать прочь. Скудный материал, представленный в этих и других преданиях (поскольку Коран, за исключением упоминаний о ранах и сведений об эмбриологии, едва ли касается вопросов медицины), в большей или меньшей степени был систематизирован более поздними авторами в так называемой «Медицине Пророка» (Тибб ан-Набй), и, как я слышал, некий учебник, озаглавленный подобным образом, все еще является одной из первых книг, с которыми знакомятся студенты — медики в Индии, наряду с сокращенной версией Кануна Авиценны, известной как Канунча.

Остроумный Ибн Халдун, о котором мы уже говорили, вскользь упоминает «Медицину Пророка» и те местные формы медицинских знаний арабов, которые в ней собраны и которые составили ее неотъемлемую часть, однако справедливо добавляет, что нас не призывали подчиняться ее правилам, поскольку «задачей Пророка было донести до нас предписания Божественного Закона, а не обучать нас медицине и обычным делам повседневной жизни». В этой связи он напоминает нам об одном случае, когда Пророк пытался запретить искусственное опыление финиковой пальмы, что имело столь плачевные последствия для урожая, что он отменил свой запрет со словами: «Вы знаете лучше меня, когда дело касается мирских интересов». «Таким образом, никто не обязан, — продолжает наш автор, — верить в то, что медицинские предписания, переданные даже через подлинные хадисы, были сообщены нам как непреложные истины, которые мы обязаны соблюдать; ничего в этих преданиях не указывает на это. Однако, воистину, ежели кто-либо желает применять эти предписания с целью заслужить Божественное благословение и ежели воспринимает их с искренней верой, то он может извлечь из них огромную пользу, хотя они и не являются по существу частью того, что мы именуем медициной».

Я надеюсь, что уже достаточно рассказал, чтобы про­демонстрировать, как велико было различие, возникшее в области медицинских знаний у древних арабов — язычников, периода пророчества и первых халифов, а также в той детально разработанной системе на основе учений Гиппократа и Галена, которая существовала в Багдаде при первых ‘аббасидских правителях. Сведения об этом достоверны и многочисленны. Гораздо сложнее обстоит дело с вопросом относительно того, как эволюционировала данная система медицины в промежуточный период правления умаййадских халифов, между серединами VII и VIII вв. христианской эры. Умаййады, хотя и являлись, несомненно, чистокровными арабами, были к этому времени знакомы с оседлой жизнью и благами цивилизации и весьма отличались от некоторых простых завоевателей Ктесифона, столицы Сасанидской империи, родом из пустыни, которые не отличали камфару от соли и удивлялись тому, что приправленная ею пища пресна; обменивали золото на равное количества серебра — «желтое на белое», как они выражались; отказывались от права жениться на царской наследнице за тысячу монет, поскольку, как выразился тот араб в ответ на упреки своих единоверцев в том, что он отпустил ее так дешево, он не мог запросить большую цену, ибо не знал чисел более тысячи. Под властью Умаййадов арабская, или мусульманская, империя достигла своих максимальных пределов, поскольку Испания — одно из их главных завоеваний, никогда не признавала господства ‘Аббасидов. В Египте и Персии, так же как и в Сирии и ее столице Дамаске, где располагался их двор, они находились в непосредственном контакте с основными центрами древних знаний. Следует задаться вопросом: в какой мере они смогли извлечь выгоду из возможностей, которые им представились? На развитие их теологии, как наглядно показал фон Кремер (von Kremer), несомненно оказал влияние Иоанн Дамаскин, носивший имя Chrysorrhoas (букв, «источающий золото, златоструй»), а по-арабски именовавшийся Мансур.

Он поль­зовался благосклонностью первого умаййадского халифа Му’авийи. Первый импульс, пробудивший жажду арабов к познанию греческой мудрости, исходил от умаййадского правителя Халида, сына Иазйда, сына Му’авийи, который Страстно интересовался алхимией. Согласно Фихристу, Наиболее древнему из существующих источников наших знаний по рассматриваемым вопросам, он собрал греческих философов в Египте и повелел им перевести греческие и египетские книги по данному предмету на арабский язык; и это, как говорит автор Фихриста, «было первым переводом с одного языка на другой в Исламе». С этим правителем связан прославленный арабский алхимик Джабир ибн Хаййан, известный средневековой Европе под именем Гебер. Многие, если не большинство книг, изданные под его именем в Средние века на латыни, носят подложный характер и являются оригинальными плодами творчества европейских ученых, которые, используя присущий его имени авторитет, стремились придать вес и известность своим собственным работам. Оригиналы его работ на арабском языке редки, а их единственное серьезное научное исследование, повстречав­шееся мне, содержится в 3-м томе замечательной работы Берселота (Berthelot) Histoire de la Chimie au Moyen Age («История химии в Средние века»), где приводится текст и французский перевод одного из его подлинных трактатов. Берселот указывает на то, что, конечно же, и так было давно известно: хотя основной задачей средневековых алхимиков был поиск «философского камня» и «эликсира жизни», тем не менее они совершили множество бесспорных и ценных открытий. То, скольким мы обязаны арабам в этой области, обнаруживается в заимствовании таких слов, как алкоголь, перегонный куб (лат. Alembic), все еще используемых нами. Конечно общепризнано, что именно в областях химии и фармакологии арабы внесли наибольший вклад в научную теорию, унаследованную от греков.

Относительно медицины в узком смысле слова в этот период мы имеем немного свидетельств, отдельно упоми­наются лишь три или четыре медика, в основном христиане и, по всей вероятности, неарабы. Одним из них был Ибн Усал, врач Му’авийи, первого умаййадского халифа, который был убит человеком из племени махзум по подозрению в отравлении, как было выяснено расследованием самого халифа, своего родственника ‘Абд ар-Рахмана, к которому испытывал вражду. Другой, Абу-л-Хакам, также христианин, прожил более 100 лет, так же как и его сын Хакам. Что касается последнего, то до нас дошел довольно подробный рассказ о его удачном опыте лечения тяжелого больного с артериальным кровоизлиянием, вызванным действиями неумелого врача-цирюльника. По-видимому, никто из вышеперечисленных людей ничего не написал, однако ‘Исе, сыну Хакама, приписывают объемный Куннаш, или трактат об искусстве врачевания, от которого до нас не дошло ни одного фрагмента. Арабские биографы также упоминают о некоем Феодосии, или Феодории, очевидно греке, который был врачом жестокого, но талантливого Хаджжаджа ибн Иусуфа, относившегося к нему с величайшим уважением и почтением. От него сохранилось несколько высказываний, чего нельзя сказать о трех или четырех книгах, приписываемых ему. Короткий список практиковавших медиков эпохи Умаййадов завершает женщина-бедуинка по имени Зайнаб, которая излечивала офтальмии в некоторых случаях. О том, что значительно большее внимание стали уделять общественному здоровью, свидетельствует случай, описанный историком Табари[4]: халиф ал-Валид в 88/707 г. отделил прокаженных, в то же время повелев снабжать их продовольствием в достаточном объеме. Среди бедуинов оказание помощи все еще ограничивалось использованием. Старых амулетов и заклинаний, зачастую сопровождавшимся применением слюны врачевателя для излечения пациента.

Подобный случай описан в связи с поэтом Джариром, который отдал свою дочь Умм Гайлан замуж за мага по имени Аблак, излечившего его таким образом от рожистого воспаления. Медицинские практики, использовавшиеся тогда коренными жителями Аравии, как бедуинами, так и город­скими жителями, кратко изложены Цвемером (Zwemer) в его книге «Аравия, колыбель Ислама» (Arabia, The Cradle Of Islam) , и его описание, насколько мы можем судить, четко определяет состояние медицины в далекий период, о котором мы сейчас ведем речь.

Еще один важный вопрос требует внимательного изучения, перед тем как мы перейдем к рассмотрению великого возрождения науки при первых ‘аббасидских халифах в Багдаде в VIII и IX вв. н. э. Леклерк в своей «Истории арабской медицины» (Histoire De La Medecine Arabe) Настаивает на том, что процесс ассимилирования греческих знаний начался еще веком ранее, когда арабы завоевали Египет.

В этом процессе он отводит важную роль некоему Иахйа ан-Нахвй, или «Иоанну Грамматику», который обладал высочайшим покровительством ‘Амр ибн ал-‘Аса, завоевателя и первого мусульманского правителя Египта и которого он отождествляет с Иоанном Филопонусом, комментатором Аристотеля. Этот Иахйа, наиболее полные сведения о котором встречаются в трактате ал-Кифти «История мудрецов» (Та’рйх ал-Хукама) Был якобитским епископом в Александрии, который впоследствии отрекся от вероучения о Троице и по этой причине привлек благосклонное внимание мусульман, для строгого монотеизма которых данная доктрина была в высшей степени неприемлема.

Согласно широкоизвестной легенде, в настоящее время по большей части поставленной под сомнение востоковедами, Иахйа явился, хотя и неосознанно, изначальной причиной так называемого сожжения мусульманами книг в великой библиотеке Александрии. Как ни странно, эта история воспринимается Леклерком как исторический факт [5]несмотря на его сильно выраженные проарабские и промусульманские симпатии. Этот Иахйа в любом случае был выдающимся коптским ученым и, как указывает ал-Кифтй, упомянул в одной из своих работ год 343 по Диоклетиану (ведущему отсчет с 284 г. н. э.) как текущий год работы над своей книгой. Это согласуется с версией о его присутствии в Египте во время арабского завоевания в 640 г. н. э., однако доказывает, что он не одно лицо с Иоанном Филопонусом, который, согласно замечанию, добавленному профессором Бери (Bury) к рассказу Гиббона (Gibbon) по рассматриваемому нами вопросу, жил не в VII, а в начале VI в. от Рождества Христова[6]. Бесценная александрийская библиотека, как отмечает Гиббон, была почти полностью уничтожена христианскими фанатиками почти за 3 века до того, как мусульмане завоевали Египет.

Как бы то ни было, вопросы о судьбе александрийской библиотеки и идентификации двух Иоаннов или Иахйа отходят на второй план при сравнении с гораздо более глобальной и важной проблемой состояния науки в Египте во времена арабского завоевания. Ле-клерк считает, что эта школа медицины, некогда столь знаменитая, надолго пережила школу философии и продолжала существовать, хотя и в весьма упадочном состоянии по сравнению с былым великолепием, вплоть до времени арабского завоевания. Этот вопрос довольно сложно разрешить; однако д-р. Уоллис Бадж (Dr. Wallis Budge), чье мнение я хотел знать, определенно воспринял точку зрения, согласно которой по крайней мере египетские письменные памятники этого периода, поскольку они вообще затрагивают данные темы, демонстрируют весьма незначительные признаки медицинской науки (или их полное отсутствие), греческой или же иной. В то же время мы должны придать должное значение и достоверным арабским рассказам, например, о переводе греческих работ по алхимии для умаййадского правителя Халида ибн Иазйда в Египте, и должны признать возможность, если не вероятность, того, что подобные переводы могли включали в себя и другие сферы — философию, медицину и пр., помимо того, что составляло особый интерес вышеупомянутого правителя.

Как бы то ни было, именно в середине VIII в. н. э. через недавно основанный город Багдад огромный поток греческих и иных древних научных знаний начал вливаться в мусульманский мир и представать по-новому уже в арабском обличье. Что же касается медицины, то здесь доминировали традиции древней сасанидской школе Джундй-Шапура. Об этой некогд прославленной школе (от которой давно осталось лишь название), расположенной в труднодоступной для современных путешественников и ученых местности близ селения Шах-абад в провинции Хузистан на юго-западе Ирана, следует дать краткие сведения.

Город обязан своим происхождением сасанидскому мо­нарху Шапуру I, сыну и преемнику Ардашйра Бабакана, который основал эту великую династию в III в. от Рождества Христова и восстановил, спустя 5 веков, древнюю славу ахеменидской Персии. После того как Шапур разгромил и взял в плен императора Валериана и разграбил знаменитый город Антиохию, он построил в месте, на сирийском называемом Бет Лапат, город, который назвал Вех-аз-Андев-и-Шапур, т. е. «(Город) Шапура, лучше чем Антиохия», название которого постепенно превратилось в Гунде Шапур, или арабский Джундй Сабур 2 . Другой «(Город), лучше чем Антиохия» был основан в VI в. н. э. Хусравом Анушарваном — греческим Хосровом, или арабским Кисра, который, дабы отличать его от первого, был назван Вех-аз-Андев-и-Хусрав.

В этом городе, в соответствии с положением дел в Персии вплоть до XVI в., жили в основном переселенцы— в первую очередь ремесленники и мастеровые — из иноземного города, в честь которого он был назван; весьма вероятно, что в Джундй-Шапур также попало значительное число греческих поселенцев, поскольку греческие переводы пехлевийских надписей Шапура, высеченные на скалах в местечке Истахр в Фарсе, подтверждают, что греческая рабочая сила имелась в распоряжении даже в регионах Центральной Персии. Сорока или пятьюдесятью годами позже, в начале IV в., во времена правления Шапура. И, город стал резиденцией правителя, и именно здесь был казнен Манй, основатель манихейства, а его кожа, набитая соломой, была повешена на одни из городских ворот, известных еще много лет спустя, даже в мусульманскую эпоху, как «Ворота Манй». Представляется также весьма вероятным, что здесь Шапур II встретился с греческим врачом Феодосием или Феодорием, которого вызвал к себе на службу и система медицины которого упоминается в Фихристе как одна из первых персидских книг по вопросам врачевания, впоследствии переведенных на арабский язык. Эта книга сохранялась по крайней мере до X в. н. э. Этот медик был христианином и обрел в Персии столь большие славу и уважение, что Шапур велел построить для него церковь и по его просьбе освободить нескольких пленных сограждан.

Удивительное развитие школы Джундй-Шапур, тем не менее, явилось непредвиденным и непреднамеренным следствием нетерпимости, которая заставила византийских несториан в V в. н. э. покинуть свою школу в Эдессе и вынудила их искать убежища на территории Персии. В следующем столетии просвещенный и любознательный Хусрав Анушарван, покровитель изгнанных философов — неоплатонистов, послал своего врача Бурзуйа в Индию, который наряду с игрой в шахматы и прославленной «Книгой о Калйле и Димне» привез оттуда в Персию индийские труды по медицине, а возможно, также и индийских врачей.

Ко времени появления на свет Пророка Мухаммада школа Джундй-Шапур достигла вершины своей славы. Они объединили греческое и ближневосточное знания, первое было получено отчасти напрямую от греческих ученых, но в большинстве своем через усердных и восприимчивых сирийцев, которые компенсировали старанием то, чего им недоставало в оригинальности. Сергий из Ра’с ал-‘Айи, живший несколько раньше[7], был одним из тех, кто переводил на сирийский язык Гиппократа и Галена. Из числа этих работ по медицине на сирийском языке, служивших своего рода промежуточным звеном, с которого были сделаны многие, если не большинство, арабские переводы VIII и IX в., до наших дней дошли не многие. Изданный М. X. Поньоном (М. И. Pognon) французский перевод сирийской версии «Афоризмов» Гиппократа и «Сирийская книга медицины» (Syriac Book Of Medicines)[8] д-ра Уоллиса Баджа дают нам некоторое представление об их характере. Азия многим обязана этим сирийцам, какие бы ошибки они ни допускали, и особенно несторианам, а письменность монголов, маньчжуров, уйгуров и многих других народов западной части Азии свидетельствует о влиянии на них со стороны арамейских народов.

Хотя обучение медицине в Джундй-Шапур было главным образом греческим, в основе там несомненно лежал персидский компонент, особенно в фармакологии, где арабская терминология во многих случаях отчетливо обнаруживает персидские корни. К сожалению, два наиболее выдающихся периода доисламской истории Персии — Ахеменидский (550-330 до н. э.) и Сасанидский (226-640 н. э.) — окончились губительными иноземными вторжениями, греческим в первом случае и арабским — во втором. Эти вторжения повлекли за собой практически полное уничтожение местной науки и литературы, так что сейчас не представляется возможным реконструировать что-либо большее, чем общий облик этих двух древних цивилизаций. Тем не менее «Авеста», священная книга зороастрийцев, рассказывает о трех категориях целителей: исцеляющих молитвами и религиозными ритуалами;

Особым питанием и лекарствами; инструментами, — другими словами о священнослужителях, врачах-терапевтах и хирургах. И конечно же, при Ахеменидском дворе до эпохи Александра Македонского присутствовали греческие врачи, из которых наиболее известен Ктесий (кстати, он мог быть и египтянином).

По-видимому медицинская школа Джундй-Шапур была мало затронута арабским нашествием и завоеваниями VII в. н. э., однако лишь ко второй половине VIII в., когда Багдад стал Главной метрополией мусульманского мира, она стала оказывать большое влияние на мусульман. Шел 765 г. н. э. , когда второй ‘аббасидский халиф ал — Мансур, страдавший от болезни, с которой тщетно боролись его придворные медики, призвал к себе для лечения Джурджйса, сына Бухт-Иишу (наполовину персидское, наполовину сирийское имя, переводимое как «Георгий, сын Иисуса освобожденного»)[9], главного врача знаменитой больницы Джундй-Шапура. Четырьмя годами позже Джурджйс заболел и попросил разрешения вернуться домой, для того чтобы повидаться с семьей и, в случае своей смерти, быть похороненным рядом со своими предками. Халиф призвал его принять Ислам, однако Джурджйс ответил, что предпочтет быть со своими предками, неважно, в раю или в аду. В ответ на это халиф рассмеялся и сказал: «С тех пор как я увидел тебя, я обрел избавление от преследовавших меня болезней», и отпустил его, одарив 10 ООО динаров, а также послал вместе с ним сопровождающего, который должен был доставить его, живого или мертвого, в Джундй-Шапур (Сш1аБ ШрросгаИсэ), который он так любил. Со своей стороны Джурджйс обещал послать в Багдад взамен себя одного из своих учеников по имени ‘Иса ибн Шахла, однако отказался послать своего сына Бухт-Йишу’ II, на основании того, что тот не может обходиться без Бймаристана, т. е. больницы, Джундй — Шапура.

На протяжении шести поколений и более 250 лет семья Бухт-Йишу’ сохраняла свои лидирующие позиции в медицине, последний ее представитель (Джибра’йл, сын ‘Убайд Аллаха, сына Бухт-Йишу’, сына Джибра’йла, сына Бухт-Йишу’, сына Джурджйса, сына Джибра’йла) умер 10 апреля 1006 г., занимая столь же высокое положение и пользуясь таким же уважением правителей и аристократии, как и первый. Об определенном чувстве собственной исключительности и нежелании передавать свои знания посторонним, характерных для врачей Джундй-Шапура, можно сделать заключение на примере обращения, которому подвергся в начале своей карьеры прославленный переводчик на арабский греческих медицинских трактатов Хунайн ибн Исхак, известный в средневековой Европе как Иоаннитий. Он был арабом-христианином из Хйры, отличался огромной любознательностью и служил фармацевтом у Йуханны ибн Масавайха (латинский Мессей), лекции которого посещал. Однако Иоаннитий был склонен задавать слишком много затруднительных вопросов, и однажды его учитель, потеряв терпение, воскликнул: «Что могут жители Хйры делать в медицине? Иди и зарабатывай деньги на улицах!» — и вытолкал его прочь; «ибо,— говорит ал-Кифти[10],— эти люди из Джундй-Шапура привыкли верить в то, что они единственные пригодны для этой науки, и не допускают, чтобы она ускользнула от них, их детей и их рода». Однако Хунайн, полный решимости овладеть знаниями до самых основ, уехал на несколько лет, дабы выучить греческий язык.

В это время один из его старых знакомых, врач Иусуф, увидел некоего человека с длинными волосами и нестриженными бородой и усами, декламирующего на улице Гомера, и, несмотря на изменившийся облик, по голосу узнал в нем Хунайна. В ответ на вопрос тот признался, что это он, однако запретил Иусуфу рассказывать об этом, заявив, что поклялся не продолжать своего обучения медицине до тех пор, пока не доведет свои познания в области греческого языка до совершенства. Когда же он окончательно вернулся, Джибра’йл ибн Бухт-Йишу’, к которому он обратился, был восхищен его знанием греческого и назвал его чудом образованности, а Ибн Масавайх, который ранее выгнал его с оскорблением, стал искать доброго посредничества Йусуфа, чтобы добиться установления дружеских отношений с Хунайном. Позже он снискал высочайшее расположение халифа, который, впрочем, сначала решил проверить его профессиональную репутацию жестоким испытанием. Он предложил Хунайну изготовить яд для одного из врагов, обещав ему за это большую награду и суровое наказание — тюремное заключение или смерть, в случае если он откажется.

Хунайн отказался и был посажен в тюрьму сроком на один год, после чего вновь предстал перед халифом и опять был поставлен перед выбором между богатым вознаграждением за согласие или мечом палача за отказ. «Я уже сказал повелителю верующих, — ответил Хунайн, — что мое искусство подразумевает лишь исцеление, и я не обучался ничему более». Будучи вновь поставленным перед угрозой немедленной смерти, он добавил: «У меня есть Господь, который воздаст мне по справедливости завтра во время высшего восстания из могилы, так что если халиф желает нанести ущерб своей собственной душе, пусть он так и делает». На это халиф улыбнулся и объявил, что он лишь хотел удостовериться в честности Хунайна, перед тем как предаться в руки его с полным доверием. Таким образом, ситуация разрешилась благополучно, однако она служит хорошей иллюстрацией того, что место придворного врача в Багдаде при ранних ‘Аббасидах следовало еще заслужить; этот сюжет обыгрывается в широко известной истории о враче Дубане и царе Иунане (которая, правда, имела гораздо более печальный конец) из «Тысячи и одной ночи».

Хунайн был не только наиболее прославленным, но и самым плодовитым из вышеупомянутых переводчиков. Из 10 сочинений Гиппократа, которые, как указывает автор Фихриста, существовали в арабском переводе в его время, 7 были работами Хунайна, а 3 принадлежали его ученику— ‘Иса ибн Иахйа, в то время как все 16 книг Галена были переведены им или его учеником Хубайшем. В большинстве случаев, насколько мы можем заключить из Фихриста, Хунайн переводил с греческого на сирийский, в то время как Хубайш переводил с сирийского на арабский, после этого арабскую версию просматривал Хунайн, который при этом иногда переводил и непосредственно с греческого на арабский. Большинство переводчиков знали все эти три языка, и, возможно, как предположил Леклерк, перевод на сирийский или арабский зависел от того, для кого он в первую очередь предназначался, для читателей-христиан или мусульман. До настоящего времени даже в рукописном виде дошли лишь очень немногие из этих переводов; однако хорошие списки «Афоризмов» и «Предсказаний» хранятся в Британском музее, а кроме того, там находится краткое изложение 16 книг Галена, приписываемое Иахйа ан-Нахвй или Иоанну Грамматисту. Что касается арабского варианта «Афоризмов», то существует индийское литографическое издание, которого, однако, я не видел.

Подобная нехватка текстов крайне прискорбна для изучающих мусульманскую медицину, которые по этой причине стеснены в поиске решения важных предварительных вопросов, касающихся точности и достоверности этих ранних арабских переводов, а также развития арабской медицинской терминологии, зачастую неясной без ссылок на греческий оригинал. Что касается первого вопроса, то Леклерк, вероятно, прав в своем мнении, что переводы с греческого на арабский по большей части осуществлялись с гораздо большим мастерством и эрудицией, чем последующие переводы с арабского на латынь, и тот, кто будет судить о мусульманской медицине на основании последних, будет неизбежно недооценивать ее и поступит по отношению к ней весьма несправедливо. И действительно, весьма сложно опровергнуть вывод о том, что многие отрывки из латинской версии Кануна Авиценны были поняты переводчиками неверно или же вовсе не поняты и в результате не в состоянии четко донести идею до читателя.

Другая группа великих переводчиков с греческого на арабский происходит их города Харран, классический ва­риант названия — Charrae. Этот город вплоть до XIII в. оставался языческим и в силу того, что в нем долгое время господствовала греческая культура, назывался Хелле — нополис. То, каким образом обитатели этого города начиная с IX в. стали именоваться сабианами, хотя и не имели ничего общего с настоящими сабианами из Халдеи (малая часть которых, называемая мусульманам ал-мугтасила из-за частого практикования ими ритуальных омовений и купаний и по той же причине именуемая европейцами «христиане святого Иоанна Крестителя», до сих пор проживает близ Басры и по берегам Шатг ал-‘Араб), вызывает немалый интерес и подробно разъяснено, с полным набором документальных свидетельств, Хволсоном (Chwolson) в его великолепной работе Die Ssabier und Ssabismus. Из ученых мужей города Харран самыми прославленным были Сабит ибн Курра (род. в 836, ум. в 901 г. н. э.), его сыновья Ибрахйм и Синан, внуки Сабит и Ибрахйм и правнук Синан, а также семья Захруна. Следует также упомянуть об еще одном их современнике, хотя его главным пристрастием была скорее математика, нежели медицина, — это Куста ибн Лука, христианин из Баальбека в Сирии, который умер около 923 г. н. э.

Таким образом, к X в. мусульмане, для каждого из которых, вне зависимости от этнической принадлежности, арабский являлся не только языком откровения и религии, но и науки, дипломатии и культурного общения, имели в своем распоряжении великое множество по большей части великолепных переводов всех наиболее известных философских и научных трудов греческих авторов. Греческая поэзия и драматургия интересовали их в меньшей степени, а о латинских авторах они, по-видимому, вообще ничего не знали. Помимо Гиппократа и Галена из числа греческих авторов в области медицины наиболее популярными были Руфус Эфесский, Орибасий, Павел Эгинский и Александр из Трал, а в области фармакологии — Диоскорид. В некоторых случаях греческие трактаты, утерянные в оригинале, были сохранены и дошли до нас в арабском переводе. Наиболее примечательным случаем здесь может служить 7 книг из «Анатомии» Галена, утраченные в греческом оригинале, но сохранившиеся на арабском языке. Текст их с немецким переводом и полным критическим аппаратом был опубликован д-ром Максом Саймоном, с замечательным арабско-греческо — немецким словарем технических терминов, о котором мы уже упоминали выше.

В случае наличия материала интересно сравнить те арабские переводы, которые были сделаны непосредственно с греческого, с теми произведениями, которые сначала были переведены на сирийский. Из нескольких сирийских версий, дошедших до нас, я не могу составить для себя четкого представления, поскольку, к сожалению, не знаком с этим языком, однако довольно суровую оценку им дает М. Поньон (М. Pognon), о чьем издании и переводе сирийского варианта «Афоризмов» Гиппократа я уже упоминал. «Сирийская версия «Афоризмов», содержащаяся в моей рукописи, — пишет он, — представляет собой очень точный или, вернее сказать, слишком точный, перевод греческого текста; иногда, правда, она является дословным переводом, абсолютно лишенным смысла. И это, к сожалению, не позволяет нам составить представление об эпохе, в которой рукопись создавалась, поскольку излишний буквализм, характерный для многих сирийских переводчиков, является недостатком, не позволяющим это сделать».

«Я не могу сказать, — продолжает М. Поньон, — что сирийцы никогда не располагали четкими переводами, написанными надлежащим образом, но в большинстве из этих переводов, дошедших до нас, стиль зачастую невра­зумительный, структура неточна, а слова часто употреблены в не вполне подходящих значениях, что происходило от желания сирийских переводчиков передать греческий текст слишком точно. Сирийские переводчики, встретив сложный абзац, слишком часто довольствовались заменой каждого греческого слова на сирийское, не пытаясь составить осмысленное предложение. Таким образом, мы обнаруживаем в их переводах множество неверных пред­ложений и даже выражения, начисто лишенные какого — либо смысла. Кратко говоря, я предполагаю, что в случае, когда переводчики не понимали значения греческого слова, они не колеблясь транскрибировали его сирийскими буквами, оставляя читателей строить догадки о значении той околесицы, что они создали».

Перевод «Афоризмов», который интересовал его в первую очередь, М. Поньон характеризует как «отвратительный» и добавляет: «Когда переводчик подходит к непонятному для него отрывку, его перевод становится неясным; а когда он встречает отрывок, допускающий несколько различных переводов, то и его перевод можно интерпретировать в нескольких значениях». Этот вывод М. Поньон подтверждает многочисленными примерами.

С другой стороны, арабский ум четок и прямолинеен, а арабский язык выразителен, развит и богат, как на практике, так и в своем потенциале. Древние арабы были про­ницательными и наблюдательными людьми, и для всех объектов природы, которые они наблюдали, они имели соответствующие четко различимые слова. Для перевода на арабский язык медицинских трудов греков им, конечно, приходилось во многих случаях изобретать новые термины, буквально переводя или имитируя греческие, и часто их можно понять только со ссылкой на греческие оригиналы; однако арабы уже обладали весьма богатым анатомическим лексиконом, который они, кроме того, охотно использовали в своей повседневной жизни, даже в поэзии.

Так умаййадский халиф Иазйд ибн ‘Абд ал-Малик, который в 105/723-4 г. умирал от любви к наложнице Хаббабе, был глубоко взволнован ее исполнением следующего куплета40:

 

«Между ключицами и увулой располагается пылающий жар, Который нельзя унять или проглотить и охладить».

У поэта ал-Мутанаббй (X в.) имеется поэма41 о лихорадке, которой он заболел в Египте в месяце зу ‘л-хиджжа 348 г. (февраль 960 г.) и которая оставила его

«больным телом, неспособным подняться, неистово опья­невшим (т. е. находящимся в бреду) безо всякого вина». Поэт сравнивает лихорадку с застенчивой девушкой, которая может видеться с ним только под покровом темноты:

 

И это подобно тому, как если бы та, что посещает меня, Была преисполнена скромности,

Поскольку она не наносит визитов кроме как под покровом темноты.

Я открыто предложил ей мою постель и подушки, Однако она отказалась от них и провела ночь в моих костях. Моя кожа слишком больна, чтобы вмещать и мое дыхание, и ее,

Поэтому она смягчает ее всевозможными болями. Когда она покидает меня, то она омывает меня [испариной] Как будто бы мы завершили некое запретное действие. Кажется, будто утро уводит ее прочь, И ее слезные протоки наполнены в своих четырех каналах. Я ожидаю время ее [прихода] без желания, Но с настороженностью страстно жаждущего любовника.

И она всегда верна своему назначенному времени, но эта точность есть зло,

Когда она ввергает тебя в мучительные страдания.

В изумительных образных сравнениях четко отражены расстройства сознания и регулярные ночные приступы лихорадки, дрожь, которая указывает на ее начало, обильное потоотделение, которым она завершается и которое фантастически сравнено с плачем женщины, вырванной из объятий ее возлюбленного.

То, что в период халифата предполагалось, что каждый образованный человек хоть чуть-чуть интересуется медициной, а также кое-что знает об анатомии, наглядно демонстрируется в удивительной истории о красивой и в то же время талантливой девушке Таваддуд из «Тысячи и одной ночи». Эта девушка была предложена халифу Харуну ар-Рашйду за баснословную цену (10 тысяч динаров) ее разорившимся хозяином Абу-л-Хусном, и халиф согласился заплатить эту сумму с условием, что она сможет правильно ответить на любые вопросы, заданные ей самыми эрудированными людьми, в каждой из тех многочисленных областей знаний, в которых, как утверждалось, она преуспевала. Таким образом, самые известные ученые мужи в области теологии, права, толкования Корана, медицины, астрономии, философии, риторики и шахмат по очереди экзаменовали девушку, и в каждом случае она не только давала необходимый ответ на все их вопросы, но и под конец сама задавала каждому из них такой вопрос, на который он не мог ответить. Лэйн (Lane) описывает этот рассказ, составивший шесть из тысячи и одной ночи 2 , как «чрезвычайно утомительный для большинства читателей», однако он крайне ценен как показатель того, что считалось средневековым мусульманином хорошим всесторонним образованием.

Экзамен по медицине включал в себя проверку знания общих положений анатомии и психологии, согласно представлениям арабов, правил постановки диагноза по признакам и симптомам, лечения психических заболевания, основ гигиены, диетологии и пр. Определение количества костей оказалось практически верным, однако представления о количестве кровеносных сосудов были весьма смутными. Что касается разветвлений аорты, говорит Таваддуд, «никто не ведает об этом за исключением Того, Кто создал их, однако говорят, что их число 360» — сакральное число, 12 х 30, которое до сих пор играет важную роль в учениях некоторых мусульманских сект, где оно именуется «числом всех вещей» По причинам, которые слишком утомительно Было бы здесь перечислять. Я и так уже отнял у вас слишком много времени сегодня, обсуждая эти предварительные положения. В своей следующей лекции я предполагаю повести речь о четырех наиболее значительных из ранних мусульманских авторов в области медицины, сменивших тех, кто работал в данной научной сфере, в эпоху великих переводчиков. Все они происходили из Персии, хотя имена их писали по-арабски; латинские версии основных трудов трех из них, известных в латинской Европе как Разес, Хали Аббас и Авиценна, составили три из наиболее высоко ценимых трактатов по медицине, распространенных в средневековой Европе.

Понравилась статья? Добавь в закладки:



© Copyright islammed.ru
@Mail.ru